Катцель. Оливии. И всем тем, чья судьба — остаться.
Добавить в моё избранное
22 мин, 53 сек 2250
Из тех, что порой носят с собой. Тщедушное гладкошерстное создание с крупными глубоко несчастными глазами. Собака залилась лаем. Странно, такое крошечное создание, создает столько шума. На фоне общего гвалта вовсе не выносимо.
Пусть она умолкнет. Пусть все замолчат. Тонкий визгливый лай вгрызается прямиком в нервы.
Прочь, прочь от этого шума.
Дверь в купе отрезала лишние звуки. Приглушила то, что царило за ней. Я прижимаю руки к лицу, лишь бы не видеть ничего. Не слышать.
Сколько прошло времени, прежде чем шум стих, не знаю. Дверь снова зашелестела. Хорошо, что она не скрипит как дверь в моем доме, к примеру, этот звук похож на железный скрежет.
Купе открывается с иным настроением.
— Еще не спите, мазелька? Представьте, проводнице привиделись ноги. Ноги! В коридоре. О них бедняжка и запнулась. Облила себя кипятком. Верно, вам говорю, мазелька, о нормальном обслуживании можно забыть.
Я молчу. Отвечать не хочется, да и в полулежащем состоянии, обнимая подушку, кутаясь в теплое одеяло, изображать светскую беседу сложно.
Сквозь сонный морок чудился мне знакомый голос. Не тихий, слабый шепот, к которому я привыкла за последние полгода, а тот самый, сильный раскатистый баритон, в который я влюбилась без памяти при нашей самой первой встрече. Мне кажется, покойник звал меня, что-то настойчиво твердил, но ни слова не осталось в моей памяти. Только ощущение глухой боли в груди.
Мало хорошего если покойный зовет тебя за собой.
Утро ясным не было. И хотя гроза успокоилась, к сожалению, из бушующей вчера водной стихии она превратилась в долгий, затяжной ливень, который казалось, охватил поезд в свои объятия и совсем не торопился их размыкать.
— Погода просто мразь, мазелька. Совершенно ужасно.
Чужой голос заставляет вздрогнуть. Мой Попутчик… Я же так и не спросила его имени.
Попутчик устроился напротив моей постели и вновь принялся буравить меня взглядом. Изучающим взглядом. Таким со вкусом, медленно раздевают женщину. Впрочем, нет, не так. Таким взглядом мясник мысленно разделывает тушу. Четко знает, где пройтись ножом, что бы получить аккуратные ровные кусочки. Эти мысли кажутся глупыми. Ну, право, какое мне дело до совершенно не знакомого мне человека, как бы он не смотрел?
Весь день мимо, я так и не сдвинулась с места. Успела только привести себя, свою одежду и волосы в относительный порядок. По крайней мере, глядя на собственный силуэт в отражении темного окна, я больше не испытываю тихого ужаса.
В дверь купе постучали и вскоре, когда её открыли, на пороге показался совершенно удивительный юноша. Среднего роста и тонкокостного сложения, он отличался приятными чертами узкого лица, обрамленного вьющимися светлыми локонами, и той заискивающей манерой, что обычно свойственна преданным собакам.
Как выяснилось из разговора позже, это был Следователь нашего поезда. Он пришел, что бы расспросить о том случае с несчастной девушкой обжегшей ладони. Ничего нового он наверно от нас не узнал, но успел спросить, знаем ли мы, куда пропал один из пассажиров поезда? Его попутчик ищет своего друга со вчерашнего вечера.
Он даже показал фото. Точно, я помнила этого мужчину. Тот самый, с крысиным лицом. Он еще толкнул меня на перроне.
Вечер.
Мне хочется есть, впервые за последние три дня. К сожалению, еды я с собой не взяла, в сборах не подумала, теперь — уже поздно. Проводница у нас теперь совсем одна, и ночью бедняжка отдыхает, а ресторан поезда давно закрыт. Что бы немного унять голодную ломоту в теле и это давящее чувство в висках, выхожу в тамбур. Здесь тихо и из вагона-ресторана тянет чем-то странным. Толкаю дверь. Так и есть, пахнет вареным мясом. Но так, вроде и приятно и слишком сладко одновременно.
Сумрачный пустой коридор, освещенный только тусклыми желтыми лампами, и в отражениях темных окон скользит девушка уже больше похожая на меня. Окликаю кого-нибудь. В ответ тихо. Запах идет с кухни вагона-ресторана, и голод толкает меня вперед, мимо разбитой лампы, чей плафон лежит белыми скорлупками на красном ковре. Осторожно переступаю через них и про себя еще думаю, как странно, здесь все не заперто. Иду мимо столов, туда, где находится стойка и дверь на кухню. Толкаю её и вижу опрятное белое помещение. Окна прикрыты занавесками, с большими желтыми подсолнухами, скатерть с тем же узором на маленьком столике. На плите занимающей собой почти все остальное пространство стоит кастрюля, под ней видны язычки синего газа. Машинально приближаюсь и, с голодным интересом отодвинув крышку, замираю.
Голова.
Вы когда-нибудь видели вареную голову? Мясо, отстающее с еще узнаваемых черт, высветленная кожа и плоть под ней, вывалившиеся глаза, держащиеся только на неопрятного вида нерве и оскаленные в посмертной улыбке зубы. Узнаваемое лицо. То самое, с крысиными чертами.
Потемнело в глазах.
Пусть она умолкнет. Пусть все замолчат. Тонкий визгливый лай вгрызается прямиком в нервы.
Прочь, прочь от этого шума.
Дверь в купе отрезала лишние звуки. Приглушила то, что царило за ней. Я прижимаю руки к лицу, лишь бы не видеть ничего. Не слышать.
Сколько прошло времени, прежде чем шум стих, не знаю. Дверь снова зашелестела. Хорошо, что она не скрипит как дверь в моем доме, к примеру, этот звук похож на железный скрежет.
Купе открывается с иным настроением.
— Еще не спите, мазелька? Представьте, проводнице привиделись ноги. Ноги! В коридоре. О них бедняжка и запнулась. Облила себя кипятком. Верно, вам говорю, мазелька, о нормальном обслуживании можно забыть.
Я молчу. Отвечать не хочется, да и в полулежащем состоянии, обнимая подушку, кутаясь в теплое одеяло, изображать светскую беседу сложно.
Сквозь сонный морок чудился мне знакомый голос. Не тихий, слабый шепот, к которому я привыкла за последние полгода, а тот самый, сильный раскатистый баритон, в который я влюбилась без памяти при нашей самой первой встрече. Мне кажется, покойник звал меня, что-то настойчиво твердил, но ни слова не осталось в моей памяти. Только ощущение глухой боли в груди.
Мало хорошего если покойный зовет тебя за собой.
Утро ясным не было. И хотя гроза успокоилась, к сожалению, из бушующей вчера водной стихии она превратилась в долгий, затяжной ливень, который казалось, охватил поезд в свои объятия и совсем не торопился их размыкать.
— Погода просто мразь, мазелька. Совершенно ужасно.
Чужой голос заставляет вздрогнуть. Мой Попутчик… Я же так и не спросила его имени.
Попутчик устроился напротив моей постели и вновь принялся буравить меня взглядом. Изучающим взглядом. Таким со вкусом, медленно раздевают женщину. Впрочем, нет, не так. Таким взглядом мясник мысленно разделывает тушу. Четко знает, где пройтись ножом, что бы получить аккуратные ровные кусочки. Эти мысли кажутся глупыми. Ну, право, какое мне дело до совершенно не знакомого мне человека, как бы он не смотрел?
Весь день мимо, я так и не сдвинулась с места. Успела только привести себя, свою одежду и волосы в относительный порядок. По крайней мере, глядя на собственный силуэт в отражении темного окна, я больше не испытываю тихого ужаса.
В дверь купе постучали и вскоре, когда её открыли, на пороге показался совершенно удивительный юноша. Среднего роста и тонкокостного сложения, он отличался приятными чертами узкого лица, обрамленного вьющимися светлыми локонами, и той заискивающей манерой, что обычно свойственна преданным собакам.
Как выяснилось из разговора позже, это был Следователь нашего поезда. Он пришел, что бы расспросить о том случае с несчастной девушкой обжегшей ладони. Ничего нового он наверно от нас не узнал, но успел спросить, знаем ли мы, куда пропал один из пассажиров поезда? Его попутчик ищет своего друга со вчерашнего вечера.
Он даже показал фото. Точно, я помнила этого мужчину. Тот самый, с крысиным лицом. Он еще толкнул меня на перроне.
Вечер.
Мне хочется есть, впервые за последние три дня. К сожалению, еды я с собой не взяла, в сборах не подумала, теперь — уже поздно. Проводница у нас теперь совсем одна, и ночью бедняжка отдыхает, а ресторан поезда давно закрыт. Что бы немного унять голодную ломоту в теле и это давящее чувство в висках, выхожу в тамбур. Здесь тихо и из вагона-ресторана тянет чем-то странным. Толкаю дверь. Так и есть, пахнет вареным мясом. Но так, вроде и приятно и слишком сладко одновременно.
Сумрачный пустой коридор, освещенный только тусклыми желтыми лампами, и в отражениях темных окон скользит девушка уже больше похожая на меня. Окликаю кого-нибудь. В ответ тихо. Запах идет с кухни вагона-ресторана, и голод толкает меня вперед, мимо разбитой лампы, чей плафон лежит белыми скорлупками на красном ковре. Осторожно переступаю через них и про себя еще думаю, как странно, здесь все не заперто. Иду мимо столов, туда, где находится стойка и дверь на кухню. Толкаю её и вижу опрятное белое помещение. Окна прикрыты занавесками, с большими желтыми подсолнухами, скатерть с тем же узором на маленьком столике. На плите занимающей собой почти все остальное пространство стоит кастрюля, под ней видны язычки синего газа. Машинально приближаюсь и, с голодным интересом отодвинув крышку, замираю.
Голова.
Вы когда-нибудь видели вареную голову? Мясо, отстающее с еще узнаваемых черт, высветленная кожа и плоть под ней, вывалившиеся глаза, держащиеся только на неопрятного вида нерве и оскаленные в посмертной улыбке зубы. Узнаваемое лицо. То самое, с крысиными чертами.
Потемнело в глазах.
Страница 3 из 7
