Краков отпустил нас далеко не сразу. На границе города велись дорожные работы; навигатор непонятно почему привёл нас в самый эпицентр, и мы потеряли едва ли не час в пробке. Андраш, устав сдерживаться, тихо ругался по-румынски и на карпато-цыганском диалекте; Катажина свернулась калачиком на заднем сидении и, несмотря на игравшую достаточно громко музыку, крепко заснула; я то и дело задремывал и ронял голову на грудь, но мгновенно просыпался от резкой боли в шейных позвонках.
Добавить в моё избранное
25 мин, 52 сек 13097
Я отполз в сторону и наблюдал фантасмагорическую картину — человек пытался вырваться из облака красных, как кровь, бабочек. Впрочем, неравная борьба их продолжалась мгновения. Георг рухнул на пол, и бабочки оставили то немногое, что от него осталось, так же стремительно, как налетели. Я не успел отвернуться, и меня вырвало.
Разделившись на два потока, бабочки устремились к «железной деве» и втянулись в глаза изваяния.
Новая волна ужаса охватила меня: створки начали открываться, но приводимые в движение не механизмом, а необоримой силой, буквально разрывавшей их изнутри. Нутро идола разверзлось, и из него, подобно насекомому, покидающему куколку, выбралась Катажина.
Я смотрел, как она скользит по разгромленной часовне, обнаженная, совершенная, в потеках засохшей крови, но без единой раны на столь хрупком и столь женственном теле. Смотрел, как она берет латунный кубок со стола с реквизитом, сжимает над ним маленький кулак — и в запястье ее раскрывается стигмат, из которого ударяет в чашу алая струя.
Кубок оказался в моих руках, и я стал пить, не зная, глотаю соленые, упругие сгустки или трепещущих, пульсирующих, бьющихся бабочек. Боль в бедре исчезла, а потом что-то щекотно проскользило вдоль ноги вниз, и из штанины выкатилась пистолетная пуля.
Чаша оставалась наполовину полной. Отыскав Андраша, я приподнял его голову и стал поить, отчетливо видя на этот раз, как кровь приходит в движение и превращается в красных бабочек, которые впархивают между безвольных губ. Когда чаша опустела, глаза румына раскрылись.
Я сказал, едва узнавая собственный голос:
— Просыпайся, дружище. Завтра мы открываемся надолго.
Разделившись на два потока, бабочки устремились к «железной деве» и втянулись в глаза изваяния.
Новая волна ужаса охватила меня: створки начали открываться, но приводимые в движение не механизмом, а необоримой силой, буквально разрывавшей их изнутри. Нутро идола разверзлось, и из него, подобно насекомому, покидающему куколку, выбралась Катажина.
Я смотрел, как она скользит по разгромленной часовне, обнаженная, совершенная, в потеках засохшей крови, но без единой раны на столь хрупком и столь женственном теле. Смотрел, как она берет латунный кубок со стола с реквизитом, сжимает над ним маленький кулак — и в запястье ее раскрывается стигмат, из которого ударяет в чашу алая струя.
Кубок оказался в моих руках, и я стал пить, не зная, глотаю соленые, упругие сгустки или трепещущих, пульсирующих, бьющихся бабочек. Боль в бедре исчезла, а потом что-то щекотно проскользило вдоль ноги вниз, и из штанины выкатилась пистолетная пуля.
Чаша оставалась наполовину полной. Отыскав Андраша, я приподнял его голову и стал поить, отчетливо видя на этот раз, как кровь приходит в движение и превращается в красных бабочек, которые впархивают между безвольных губ. Когда чаша опустела, глаза румына раскрылись.
Я сказал, едва узнавая собственный голос:
— Просыпайся, дружище. Завтра мы открываемся надолго.
Страница 8 из 8
