Вампиры в большом городе незаметны. Лишь немногим открываются их тайны. Маша — обычная студентка, которой придется против ее воли провести целый день с вампиром. После этого ее жизнь круто изменится.
Добавить в моё избранное
16 мин, 33 сек 9983
Алекс взял с блюда на столе гранат, острым ногтем взрезал кожуру. Белые длинные пальцы вонзились в мякоть, раскрыв плод наподобие цветка. Красные зернышки на белой ладони, красные капельки сока в уголках рта — Маша вдруг осознала, что это не нарезка эффектных крупных планов, а реальность. Вампиры существуют! И один из них сидит перед ней.
— Вы меня… выпьете? — шепотом спросила Маша.
— Мы давно уже не трогаем людей, — Алекс слизнул зернышко граната с ладони, — пьем крыс, коров — на скотобойнях работают сплошь наши люди. А если и пьем человеческую кровь, — он приподнял бокал из черного оникса, словно чокаясь с кем-то невидимым, — то платим за это деньги. Вы приходите в наши частные донорские центры, сдаете столько, сколько хотите — все законно. А еще мы тратим огромное количество денег на создание положительного имиджа, потому что собираемся в ближайшие несколько лет заявить о своем существовании. Все это, — он кивнул на постеры фильмов, — наша работа. Люди должны привыкнуть к тому, что мы похожи на них: так же радуемся, печалимся, плачем и смеемся.
— А как же все эти легенды, осиновые колы, нападения по ночам, разрытые могилы?
— А как же века инквизиции, костры и охота на ведьм? — парировал Алекс.
— Мы все стали цивилизованней и политкорректнее. И люди, и вампиры. Темные и дикие времена закончились. Пора научиться жить вместе. Вот, возьми, — Алекс вытащил из-под стола черную сумку и протянул ее Маше.
Девушка поставила сумку на журнальный столик возле дивана, открыла ее и восхищенно присвистнула, вытащив видеокамеру.
— Ух, какая! Это же «Nikon» последней модели! Я о такой мечтала! Она мне даже снилась пару раз! — девушка радостно засмеялась, прижав к себе камеру.
— Самая лучшая, — скромно сказал Алекс.
— Это подарок для тебя, кроме гонорара, разумеется.
— Правда? — восхищенно выдохнула она.
— Нет, это слишком дорого, я не могу принять такой… — Возражения не принимаются! — перебил ее Алекс.
«Тебе еще и не такие подарки полагаются! Если бы ты только знала, как много я тебе не додал!» — мысленно добавил он.
— А теперь включи ее, будешь просто ходить за мной и снимать. Ну что, готова?
— Да, — Маша направила камеру на Алекса.
Она совсем успокоилась, словно всегда знала о существовании вампиров.
— Отлично! — Алекс пригладил черные волосы, поправил галстук и сказал:
— Здравствуйте! Я — Алекс, мне сто тридцать лет, и я — вампир!
Мертвая память оживает только в музыке и танце. Голос скрипки чертит огненный круг, за которым остаются клыкастые чудовища. А внутри круга языки пламени рисуют красивое мужское лицо, бледное, с черными волосами, зачесанными назад. Кто он? Как его зовут? Еще немного — и она вспомнит!
— Иди ко мне! Через огонь и стон чужой горькой крови. Иди! — шепотом умоляет Оленька.
Только бы скрипач не опустил смычок! Танцевать яростно, танцевать, пока не упадешь! Жиденькие аплодисменты, звонкие монетки падают в скрипичный футляр.
— Я устал, Оленька! — шепчет скрипач, — давай передохнем минутку!
— Нет, пожалуйста! — Оленька сжимает тонкие руки в умоляющем жесте.
— Они вернутся! Эти чудовища.
— Иди, поешь, милая, — говорит тетя Маша — буфетчица из скромного кафе-стекляшки в подземном переходе.
Крупная, с синими тенями на веках, с белыми крашеными волосами, собранными в высокую башню, оставшуюся неизменной еще со времен цековских спецбуцфетов семидесятых годов, с большими сильными руками — тетя Маша держит всех в узде. Она главный судья подземного перехода. Всех завсегдатаев кафе она считает своими детьми: их у нее много. Спившиеся музыканты, непризнанные гении, честные и оттого бедные юристы — она всех выслушает, накормит, даст денег в долг. Даже смуглые кавказцы торгующие рядом с кафе цветами, не решаются спорить с тетей Машей: побаиваются ее тяжелой руки и уважают за честность и справедливость.
Время от времени она выходит из кафе, держа в крупных руках маленькую тарелочку с бутербродами или пирожными и чашку кофе.
— Поешь, Оленька, — тетя Маша подзывает «безумную балерину» — как называют ее завсегдатаи кафе, насильно заставляет девушку поесть.
— Садысь, дэвачка, — сердобольный кавказец пододвигает балерине пустой ящик.
Оленька изящно присаживается на краешек. Светлые, когда-то красивые волосы, собраны под грязной вязаной шапкой, рваная куртка с чужого плеча, серые мужские брюки, тяжелые, слишком большие для нее ботинки. Серые глаза все время смотрят вдаль, словно выискивают кого-то в толпе спешащих к метро людей.
— Сколька ей лэт? — тихо спрашивает кавказец у тети Маши.
Он здесь новенький и смотрит на Оленьку с интересом.
— Никто не знает, — тихо отвечает тетя Маша.
— Я здесь лет десять работаю, а она все эти годы танцует, помилуй нас, Господи!
— Вы меня… выпьете? — шепотом спросила Маша.
— Мы давно уже не трогаем людей, — Алекс слизнул зернышко граната с ладони, — пьем крыс, коров — на скотобойнях работают сплошь наши люди. А если и пьем человеческую кровь, — он приподнял бокал из черного оникса, словно чокаясь с кем-то невидимым, — то платим за это деньги. Вы приходите в наши частные донорские центры, сдаете столько, сколько хотите — все законно. А еще мы тратим огромное количество денег на создание положительного имиджа, потому что собираемся в ближайшие несколько лет заявить о своем существовании. Все это, — он кивнул на постеры фильмов, — наша работа. Люди должны привыкнуть к тому, что мы похожи на них: так же радуемся, печалимся, плачем и смеемся.
— А как же все эти легенды, осиновые колы, нападения по ночам, разрытые могилы?
— А как же века инквизиции, костры и охота на ведьм? — парировал Алекс.
— Мы все стали цивилизованней и политкорректнее. И люди, и вампиры. Темные и дикие времена закончились. Пора научиться жить вместе. Вот, возьми, — Алекс вытащил из-под стола черную сумку и протянул ее Маше.
Девушка поставила сумку на журнальный столик возле дивана, открыла ее и восхищенно присвистнула, вытащив видеокамеру.
— Ух, какая! Это же «Nikon» последней модели! Я о такой мечтала! Она мне даже снилась пару раз! — девушка радостно засмеялась, прижав к себе камеру.
— Самая лучшая, — скромно сказал Алекс.
— Это подарок для тебя, кроме гонорара, разумеется.
— Правда? — восхищенно выдохнула она.
— Нет, это слишком дорого, я не могу принять такой… — Возражения не принимаются! — перебил ее Алекс.
«Тебе еще и не такие подарки полагаются! Если бы ты только знала, как много я тебе не додал!» — мысленно добавил он.
— А теперь включи ее, будешь просто ходить за мной и снимать. Ну что, готова?
— Да, — Маша направила камеру на Алекса.
Она совсем успокоилась, словно всегда знала о существовании вампиров.
— Отлично! — Алекс пригладил черные волосы, поправил галстук и сказал:
— Здравствуйте! Я — Алекс, мне сто тридцать лет, и я — вампир!
Мертвая память оживает только в музыке и танце. Голос скрипки чертит огненный круг, за которым остаются клыкастые чудовища. А внутри круга языки пламени рисуют красивое мужское лицо, бледное, с черными волосами, зачесанными назад. Кто он? Как его зовут? Еще немного — и она вспомнит!
— Иди ко мне! Через огонь и стон чужой горькой крови. Иди! — шепотом умоляет Оленька.
Только бы скрипач не опустил смычок! Танцевать яростно, танцевать, пока не упадешь! Жиденькие аплодисменты, звонкие монетки падают в скрипичный футляр.
— Я устал, Оленька! — шепчет скрипач, — давай передохнем минутку!
— Нет, пожалуйста! — Оленька сжимает тонкие руки в умоляющем жесте.
— Они вернутся! Эти чудовища.
— Иди, поешь, милая, — говорит тетя Маша — буфетчица из скромного кафе-стекляшки в подземном переходе.
Крупная, с синими тенями на веках, с белыми крашеными волосами, собранными в высокую башню, оставшуюся неизменной еще со времен цековских спецбуцфетов семидесятых годов, с большими сильными руками — тетя Маша держит всех в узде. Она главный судья подземного перехода. Всех завсегдатаев кафе она считает своими детьми: их у нее много. Спившиеся музыканты, непризнанные гении, честные и оттого бедные юристы — она всех выслушает, накормит, даст денег в долг. Даже смуглые кавказцы торгующие рядом с кафе цветами, не решаются спорить с тетей Машей: побаиваются ее тяжелой руки и уважают за честность и справедливость.
Время от времени она выходит из кафе, держа в крупных руках маленькую тарелочку с бутербродами или пирожными и чашку кофе.
— Поешь, Оленька, — тетя Маша подзывает «безумную балерину» — как называют ее завсегдатаи кафе, насильно заставляет девушку поесть.
— Садысь, дэвачка, — сердобольный кавказец пододвигает балерине пустой ящик.
Оленька изящно присаживается на краешек. Светлые, когда-то красивые волосы, собраны под грязной вязаной шапкой, рваная куртка с чужого плеча, серые мужские брюки, тяжелые, слишком большие для нее ботинки. Серые глаза все время смотрят вдаль, словно выискивают кого-то в толпе спешащих к метро людей.
— Сколька ей лэт? — тихо спрашивает кавказец у тети Маши.
Он здесь новенький и смотрит на Оленьку с интересом.
— Никто не знает, — тихо отвечает тетя Маша.
— Я здесь лет десять работаю, а она все эти годы танцует, помилуй нас, Господи!
Страница 2 из 5
