Аккуратное, чистое и невероятно красивое женское тело лежит на стальном заляпанном кровью столе, другие были накрыты грязными белыми простынями. Небольшое помещение, несколько ламп тускло освещали лабораторию, показывая только самое необходимое, оставляя остальное в непроницаемой темноте.
Добавить в моё избранное
10 мин, 15 сек 11372
Правильное, симметричное, но достаточно естественное, чтобы не стать мёртвой куклой. Красивые губы были чуть растянуты в мимолётной улыбке: той, что только-только начала зарождаться, ещё не полностью донося какую-то положительную эмоцию, но уже настраивающая на тёплое, светлое состояние. Худые щёки были без румянца, на картине не было даже розовых тонов, аккуратный прямой нос, небольшой открытый лоб, правильный аристократический подбородок. Длинные светлые прямые волосы были, видимо, чем-то перевязаны сзади, аккуратно огибая голову и образуя нужный объём, создавалась очередная иллюзия, будто они переливаются золотыми красками на невидимом солнце, освещавшим всю картину. Ровно очерченный, с явными границами нимб украшал голову, но на нём не делался основной акцент, он был дополнением: как и без крыльев, без нимба ангел смотрелась бы неполноценной и чем-то обделённой.
И наконец, глаза. Сами по себе они были невероятно красивыми: ярко-синими, как две маленькие льдинки, но тёплыми, не жалящими, в них можно было всматриваться целую вечность. Но самое главное — то выражение, с которым ангел смотрела с полотна на зрителя. Казалось, всё тепло нашего мира сосредоточилось в этих глазах. Забота, всепрощение и всепонимание, принятие тебя таким, какой ты есть, со всем твоими недостатками, со всей твой ненавистью, злостью, нежеланием раскрыться, цинизмом, нигилизмом, равнодушием, которые в одночасье при взгляде в эти глаза кажутся тебе глупыми и ненужными. Зачем, зачем что-то ненавидеть, что-то презирать, накрывать свою душу чёрным покрывалом неприступности, огрызаться на что-то, когда вот он — чистый свет льётся из этих глаз, озаряя всю твою душу, убирающий любую тьму, проникнувшую в самые далёкие уголки твоего уставшего сознания. Чудесно. Невероятно. Страшно.
Юноша постепенно приходил в себя. Однако на лице его не было улыбки, в глазах не было облегчения. Он взял со стола кисть и краски. Работа ещё не закончена.
Руки чуть заметно дрожали, когда парень заканчивал все свои приготовления, наконец, художник поднёс кисть к картине, но на полпути остановился, о чём-то размышляя. Что-то его удерживало, закушенная губа, пот, стекающий по вискам, и сильно подрагивающая кисть явно свидетельствовали, что юноше страшно. Он снова перевёл взгляд на картину. Посмотрел ангелу в глаза. На кисточку. Снова в глаза… и начал творить. Лёгкие, еле заметные мазки на лицо. Особое внимание глазам. Ещё, и ещё, и ещё. Но чем красивее, чем живее становился ангел, тем мрачнее, серее был художник. Глаза в глаза, ювелирная работа кистью, ни на секунду не останавливаясь, да он уже и не мог: вдохновение снова захлестнуло его, и будто бы вновь преображённый парень во всю трудился над картиной, он улыбался, но не той улыбкой безумца, а своей: робкой и нежной, так улыбаются матери, глядя на своих детей, учителя, глядя на выпускников, садовник, наконец-то вырастивший на своём пустыре красивейший цветок — та забота, самая чистая и искренняя, на которую способны люди.
Юноша отошёл от картины, всмотрелся в неё и, улыбаясь, отложил краски и кисть. Если раньше ангел был совершенством на холсте, то теперь он фактически стал живым. Не исчезало ощущение, что вот-вот, прямо сейчас она сойдёт с картины и примет зрителя в свои объятья, подарив долгожданный покой и осознание той самой Истины, до которой все так долго шли, но ни один не добрался по-настоящему. Невольно выступили слезы, которые тут же высохли. Юноша сел на кресло. Улыбка медленно сходила с его губ, уступая место ничего не значащему выражению лица. Чуть сдвинув голову направо, он сидел, положив расслабленные руки на колени. И смотрел невидящим взором на картину, на своё творение.
Вот труд всей его недолгой жизни. Всё то, что было у него на душе, всё перешло на холст. А осталось… Юноша посмотрел на свои ладони, почему-то блеск в глазах погас. Не было робкой улыбки, не было хандры, не было волнения или удовлетворённости. Не было ничего, что могло хоть как-то отразить состояние художника. Поднявшись, он просто подошёл к телефону, набрал номер и тихим бесцветным голосом произнёс:
— Я её закончил.
Затем, не обращая внимания на голос с той стороны провода, положил трубку, подошёл к окну и раскрыл его. Не было больше художника. Не было человека. Душа и свет — всё перешло на холст, а то, что осталось, резко перекинулось и камнем полетело вниз.
И наконец, глаза. Сами по себе они были невероятно красивыми: ярко-синими, как две маленькие льдинки, но тёплыми, не жалящими, в них можно было всматриваться целую вечность. Но самое главное — то выражение, с которым ангел смотрела с полотна на зрителя. Казалось, всё тепло нашего мира сосредоточилось в этих глазах. Забота, всепрощение и всепонимание, принятие тебя таким, какой ты есть, со всем твоими недостатками, со всей твой ненавистью, злостью, нежеланием раскрыться, цинизмом, нигилизмом, равнодушием, которые в одночасье при взгляде в эти глаза кажутся тебе глупыми и ненужными. Зачем, зачем что-то ненавидеть, что-то презирать, накрывать свою душу чёрным покрывалом неприступности, огрызаться на что-то, когда вот он — чистый свет льётся из этих глаз, озаряя всю твою душу, убирающий любую тьму, проникнувшую в самые далёкие уголки твоего уставшего сознания. Чудесно. Невероятно. Страшно.
Юноша постепенно приходил в себя. Однако на лице его не было улыбки, в глазах не было облегчения. Он взял со стола кисть и краски. Работа ещё не закончена.
Руки чуть заметно дрожали, когда парень заканчивал все свои приготовления, наконец, художник поднёс кисть к картине, но на полпути остановился, о чём-то размышляя. Что-то его удерживало, закушенная губа, пот, стекающий по вискам, и сильно подрагивающая кисть явно свидетельствовали, что юноше страшно. Он снова перевёл взгляд на картину. Посмотрел ангелу в глаза. На кисточку. Снова в глаза… и начал творить. Лёгкие, еле заметные мазки на лицо. Особое внимание глазам. Ещё, и ещё, и ещё. Но чем красивее, чем живее становился ангел, тем мрачнее, серее был художник. Глаза в глаза, ювелирная работа кистью, ни на секунду не останавливаясь, да он уже и не мог: вдохновение снова захлестнуло его, и будто бы вновь преображённый парень во всю трудился над картиной, он улыбался, но не той улыбкой безумца, а своей: робкой и нежной, так улыбаются матери, глядя на своих детей, учителя, глядя на выпускников, садовник, наконец-то вырастивший на своём пустыре красивейший цветок — та забота, самая чистая и искренняя, на которую способны люди.
Юноша отошёл от картины, всмотрелся в неё и, улыбаясь, отложил краски и кисть. Если раньше ангел был совершенством на холсте, то теперь он фактически стал живым. Не исчезало ощущение, что вот-вот, прямо сейчас она сойдёт с картины и примет зрителя в свои объятья, подарив долгожданный покой и осознание той самой Истины, до которой все так долго шли, но ни один не добрался по-настоящему. Невольно выступили слезы, которые тут же высохли. Юноша сел на кресло. Улыбка медленно сходила с его губ, уступая место ничего не значащему выражению лица. Чуть сдвинув голову направо, он сидел, положив расслабленные руки на колени. И смотрел невидящим взором на картину, на своё творение.
Вот труд всей его недолгой жизни. Всё то, что было у него на душе, всё перешло на холст. А осталось… Юноша посмотрел на свои ладони, почему-то блеск в глазах погас. Не было робкой улыбки, не было хандры, не было волнения или удовлетворённости. Не было ничего, что могло хоть как-то отразить состояние художника. Поднявшись, он просто подошёл к телефону, набрал номер и тихим бесцветным голосом произнёс:
— Я её закончил.
Затем, не обращая внимания на голос с той стороны провода, положил трубку, подошёл к окну и раскрыл его. Не было больше художника. Не было человека. Душа и свет — всё перешло на холст, а то, что осталось, резко перекинулось и камнем полетело вниз.
Страница 3 из 3
