В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
Добавить в моё избранное
394 мин, 55 сек 19471
Но не всем было весело, и не всех согревал шамбертен.
… Безнадёжно. И с каждым днём это становилось всё очевиднее. Почему, вообще, его счастье, спокойствие и благополучие может зависеть от причуд и капризов какой-то белокурой девицы, вертихвостки и кокетки, скажите на милость?
Но, чёрт возьми, до чего хороша! Сиррах Риммон и сам не заметил, как влюбился в Эстель. Едва он, после памятной ночи с Лили, проклиная всех баб, вместе взятых, стараниями своего слуги, старика Антонио, чуть пришёл в себя, в дверях освещённой чадящими свечами латинской аудитории, куда он и вошёл-то Бог весть зачем, его взгляд неожиданно упёрся в голубые глаза Эстель.
Она была в бледно-розовом платье из чего-то блестящего, отливавшего в свечном пламени золотисто-алым, и мраморная кожа мягко гармонировала с этим, то и дело проскальзывавшим блеском. Белые локоны волнами ниспадали на грудь, и в тени их её кожа чуть голубела. Она подняла на него глаза.
В осеннем свинцовом небе, казалось, сверкнула молния.
Сиррах, рано познавший женщин, никогда особенно не ценил их. Весёлые девочки были непременной составляющей бордельных вечеров и дружеских попоек — на то они и весёлые девочки. Эстель же не была весёлой девочкой, это Риммон понимал, но как вести себя с ней — просто не знал. Кроме того, хоть он и оправился от ночи, проведённой с Лили, но полного выздоровления не ощущал: пережитое недомогание нет-нет да отзывалось — то болью за грудиной, то странной и болезненной скованностью, то лихорадочным возбуждением по ночам.
Неожиданная безумная страсть, свалившись на него как обвал в горах, ещё больше изломала и обессилила. Замечая, как голубые глаза Эстель останавливаются на Ригеле, он бледнел и злился, бесили его и комплименты, щедро расточавшиеся ей Митгартом. Но Невер… Чёртов Купидон! Cherubino d`amore! При одной мысли о нём у Сирраха темнело в глазах.
Пытаясь же обратить внимание девицы на себя и понравиться, он с изумлением замечал, что становится неуклюжим и косноязычным, с трудом подбирает слова и не может выразить самую заурядную мысль. Что же это, а?
Синьорину Фьезоле Бог наделил счастливой внешностью, заставлявшей слабеть мужские сердца и вызывавшей зависть женщин. Её, итальянку, все принимали за француженку, преподаватели неизменно улыбались «мадмуазель де Фьезоль», даже имя её быстро стали произносить по-французски. Живая и очаровательная, она отличалась добродушием и недолюбливала только Эрну Патолс, чья величавая осанка и горделивые черты могли составить ей конкуренцию. Она выбрала себе в подруги спокойную и сдержанную Сибил Утгарт и скоро прониклась к ней искренней симпатией.
Что до влюблённости Риммона, то Эстель поняла всё гораздо раньше самого Сирраха, но страстность его натуры пугала, склонность к тёмным заклинаниям и приятельство с противными ей Нергалом и Мормо раздражали. Ей гораздо приятнее было проводить время с неизменно приветливым и галантным Морисом де Невером и поэтичным романтиком Ригелем. С ними было спокойно.
Риммон бесновался. Его любимец, пёс Рантье, забившись под диван, с ужасом наблюдал за хозяином, в отчаянии мечущимся по комнате. Глаза господина метали искры, и в гостиной почему-то вязким тёмным нагаром оплывали незажжённые свечи, а по временам вдруг начинали тлеть дрова, грудой сваленные у камина.
Дружба с Морисом изменила жизнь Эммануэля. Мормо и Нергал оставили его в покое, просто перестав замечать, он стал завсегдатаем вечеринок Невера, иногда оказываясь в нескольких шагах от Сибил, приходившей вместе с Эстель. Несколько раз он, по просьбе Мориса, читал свои стихи и играл скрипичные пьесы, с трепетом замечая на себе взгляд Сибил. Он понимал, что надеяться ему, безродному нищему, не на что, но вопреки рассудку, надеялся — сам не зная, на что.
Иногда он дерзал заходить к ней в гостиную. Сибил успела прославиться среди сокурсниц даром прорицания и охотно гадала тем, кто просил её об этом. Ригелю она напророчила удручающее долголетие и обеспеченную, спокойную жизнь. Эммануэль не верил предсказаниям, но заворожённо слушал звуки её голоса и весь дрожал мелкой нервной дрожью.
Проницательный Невер вскоре понял вполне достаточно, чтобы иногда наедине беззлобно подшучивать над другом, при этом неизменно стараясь подчеркнуть перед Сибил его музыкальную и поэтическую одарённость. Сам он уделял, страшно раздражая Риммона, некоторое внимание красотке Эстель и величавой Эрне Патолс, забавляясь их взаимной ревностью.
Впрочем, его почти дежурная французская галантность позволяла каждой из девиц полагать, что он тайно влюблён именно в неё. Он затверженным с ранней юности, привычно нежным взглядом, исполненным очарованности и восторга, окидывал каждую особу женского пола. Красота довершала впечатление. Девушка видела перед собой белокурого ангела, чьи голубые бездонные глаза смотрели на неё с добротой и восхищением, и девичьи сердца таяли как воск.
… Безнадёжно. И с каждым днём это становилось всё очевиднее. Почему, вообще, его счастье, спокойствие и благополучие может зависеть от причуд и капризов какой-то белокурой девицы, вертихвостки и кокетки, скажите на милость?
Но, чёрт возьми, до чего хороша! Сиррах Риммон и сам не заметил, как влюбился в Эстель. Едва он, после памятной ночи с Лили, проклиная всех баб, вместе взятых, стараниями своего слуги, старика Антонио, чуть пришёл в себя, в дверях освещённой чадящими свечами латинской аудитории, куда он и вошёл-то Бог весть зачем, его взгляд неожиданно упёрся в голубые глаза Эстель.
Она была в бледно-розовом платье из чего-то блестящего, отливавшего в свечном пламени золотисто-алым, и мраморная кожа мягко гармонировала с этим, то и дело проскальзывавшим блеском. Белые локоны волнами ниспадали на грудь, и в тени их её кожа чуть голубела. Она подняла на него глаза.
В осеннем свинцовом небе, казалось, сверкнула молния.
Сиррах, рано познавший женщин, никогда особенно не ценил их. Весёлые девочки были непременной составляющей бордельных вечеров и дружеских попоек — на то они и весёлые девочки. Эстель же не была весёлой девочкой, это Риммон понимал, но как вести себя с ней — просто не знал. Кроме того, хоть он и оправился от ночи, проведённой с Лили, но полного выздоровления не ощущал: пережитое недомогание нет-нет да отзывалось — то болью за грудиной, то странной и болезненной скованностью, то лихорадочным возбуждением по ночам.
Неожиданная безумная страсть, свалившись на него как обвал в горах, ещё больше изломала и обессилила. Замечая, как голубые глаза Эстель останавливаются на Ригеле, он бледнел и злился, бесили его и комплименты, щедро расточавшиеся ей Митгартом. Но Невер… Чёртов Купидон! Cherubino d`amore! При одной мысли о нём у Сирраха темнело в глазах.
Пытаясь же обратить внимание девицы на себя и понравиться, он с изумлением замечал, что становится неуклюжим и косноязычным, с трудом подбирает слова и не может выразить самую заурядную мысль. Что же это, а?
Синьорину Фьезоле Бог наделил счастливой внешностью, заставлявшей слабеть мужские сердца и вызывавшей зависть женщин. Её, итальянку, все принимали за француженку, преподаватели неизменно улыбались «мадмуазель де Фьезоль», даже имя её быстро стали произносить по-французски. Живая и очаровательная, она отличалась добродушием и недолюбливала только Эрну Патолс, чья величавая осанка и горделивые черты могли составить ей конкуренцию. Она выбрала себе в подруги спокойную и сдержанную Сибил Утгарт и скоро прониклась к ней искренней симпатией.
Что до влюблённости Риммона, то Эстель поняла всё гораздо раньше самого Сирраха, но страстность его натуры пугала, склонность к тёмным заклинаниям и приятельство с противными ей Нергалом и Мормо раздражали. Ей гораздо приятнее было проводить время с неизменно приветливым и галантным Морисом де Невером и поэтичным романтиком Ригелем. С ними было спокойно.
Риммон бесновался. Его любимец, пёс Рантье, забившись под диван, с ужасом наблюдал за хозяином, в отчаянии мечущимся по комнате. Глаза господина метали искры, и в гостиной почему-то вязким тёмным нагаром оплывали незажжённые свечи, а по временам вдруг начинали тлеть дрова, грудой сваленные у камина.
Дружба с Морисом изменила жизнь Эммануэля. Мормо и Нергал оставили его в покое, просто перестав замечать, он стал завсегдатаем вечеринок Невера, иногда оказываясь в нескольких шагах от Сибил, приходившей вместе с Эстель. Несколько раз он, по просьбе Мориса, читал свои стихи и играл скрипичные пьесы, с трепетом замечая на себе взгляд Сибил. Он понимал, что надеяться ему, безродному нищему, не на что, но вопреки рассудку, надеялся — сам не зная, на что.
Иногда он дерзал заходить к ней в гостиную. Сибил успела прославиться среди сокурсниц даром прорицания и охотно гадала тем, кто просил её об этом. Ригелю она напророчила удручающее долголетие и обеспеченную, спокойную жизнь. Эммануэль не верил предсказаниям, но заворожённо слушал звуки её голоса и весь дрожал мелкой нервной дрожью.
Проницательный Невер вскоре понял вполне достаточно, чтобы иногда наедине беззлобно подшучивать над другом, при этом неизменно стараясь подчеркнуть перед Сибил его музыкальную и поэтическую одарённость. Сам он уделял, страшно раздражая Риммона, некоторое внимание красотке Эстель и величавой Эрне Патолс, забавляясь их взаимной ревностью.
Впрочем, его почти дежурная французская галантность позволяла каждой из девиц полагать, что он тайно влюблён именно в неё. Он затверженным с ранней юности, привычно нежным взглядом, исполненным очарованности и восторга, окидывал каждую особу женского пола. Красота довершала впечатление. Девушка видела перед собой белокурого ангела, чьи голубые бездонные глаза смотрели на неё с добротой и восхищением, и девичьи сердца таяли как воск.
Страница 18 из 112
