На земле живых

Наконец Рогатый, издав какой-то утробный вой, отодвинулся от своей жертвы. Замерев на возвышении, он оглядел собрание и, величаво сняв шлем, встряхнул густыми пепельными волосами.

Ригель узнал Фенрица Нергала.

Глава 7. Спёртый воздух Я, кажется, с ума сойду от этих диких оборотов… — И. В. Гёте, «Фауст» — L'Air Epais, это l'Air Epais… [3] — услышал Эммануэль невнятное бормотание де Невера, который, сдавив его запястье, словно тисками, потянул к выходу. Тенями проскользнув в дверной проём и осторожно опустив лезвием щеколду, они, задыхаясь, пробежали по лабиринту коридоров и, влетев в комнату Ригеля, буквально свалились на тахту. Несколько минут оба пытались отдышаться. Наконец Невер, пошатываясь, поднялся и распахнул окно. Ночной туман, клочковато клубясь, растворялся в комнате, точно сигарный дым. Эммануэль глубоко вздохнул. Невер повернулся к нему.

— У тебя есть вино?

— Что это было?

По лицу Мориса пробежала судорога, и глаза его, вспыхнув, помертвели.

— Я же тебе сказал, это спёртый воздух.

— Причём тут спёртый воздух? Что это было?

— Боже мой, Эммануэль, не мучь меня. Дай вина. «Спёртый воздух» — это герметический ритуал, говорят, тамплиерский.

Наполнив бокал почти до краёв, Ригель протянул его Морису. И тут же, ощутив страшную сухость во рту, налил и себе. Вино освежило нёбо и немного согрело кровь.

— А что ритуального в этой мерзости?

— Ну, утверждается, что l'Air Epais отрицает-де смерть и боготворит жизнь, помогая адептам преодолеть идею умирания, превратив орудия смерти в инструменты наслаждения и жизни. Гроб, главный ритуальный атрибут, это-де олицетворение вожделения, порождающего новую жизнь. Название «Спёртый воздух» подразумевает и специально нагнетаемую атмосферу церемонии, и гробовую затхлость.

— И смердело там к тому же гадостно, — добавил Ригель.

— Меня все время тошнило. А причём тут «порождение новой жизни»? Когда это содомит рождал от содомита?

— Если бы посвящали тебя или меня, — в гробу была бы женщина.

— Мой Бог… Я узнал Нергала. Хм, и он ещё всё время говорит о своей голубой крови. Не знал, что он мужеложник.

Невер усмехнулся.

— А он и не мужеложник. Когда он говорит о чистоте своей голубой крови, он имеет в виду, что является достойным наследником своего отца, деда и прадеда. И это правда. Чистота крови — великая вещь. Его прадед был колдуном, разрывавшим могилы и скупавшим тела висельников. Дед был чёрным магом и оборотнем, а отец — настоящим чудовищем а ля Жиль де Ре. И погиб куда как загадочно. Фенрица нельзя даже назвать выродком. Он — не вырождение, а напротив — истинная цветущая ветвь древнего ублюдочного рода.

— Но ведь там, в подземелье, он… — Там содомитом был, видимо, сам адепт. Хотя, если у Нергала против него зуб… — А кого посвящали? Ты узнал его? Мне показалось, это Генрих.

Невер промолчал, вновь наполнив свой стакан.

— А что за статуя там была? С рогами.

— Бафомет, разумеется.

— Кто?

— Дьявол.

— Ничего омерзительнее не видел. И они … все эти ритуалы — это всерьёз? Они верят в … Сатану?

Невер пожал плечами.

— Для таких людей, как наш Нергал, вся эта дьявольщина, наверное, просто антураж различных степеней извращённости: от безобидной театрализованной драмы до настоящих гнусностей. Все зависит от личных пристрастий. То, что мы видели, в общем-то, чепуха. Но есть ведь и sacrifice humanun.

Эммануэлю показалось, что он ослышался.

— Что?! Человеческое жертвоприношение? Ты шутишь?

— Нет. Я полагаю, что Мормо и Нергал всё же, скорее, клоуны, чем палачи, но… — А откуда ты знаешь смысл всех этих бесовских ритуалов? Нергал предлагал тебе участвовать в этом? Ты изучал это?

Невер поднял глаза на Эммануэля.

— В уме тебе не откажешь. Да. Он сначала пытался затянуть туда всех отпрысков аристократических семей. Я сластолюбив и жаден до удовольствий, но, наверное, слишком эстет для того, что предлагает Нергал.

— Морис помолчал, потом, заметив взгляд Ригеля, спросил, — почему ты так смотришь на меня?

Эммануэль и вправду глядел на Мориса сумрачными остановившимися глазами.

— Я просто невольно вспомнил… — Эммануэль опустил глаза.

— У тебя тогда с Лили — и у Фенрица сегодня… лица были одинаковые.

Морис отшатнулся. Ригель прикусил губу, безумно жалея о своих словах. Они просто вырвались, ибо Эммануэль действительно был потрясён замеченным сходством. Но, пока он лихорадочно думал, как смягчить сказанное, Морис успел прийти в себя и мягко заметить:

— Может быть, ты и прав. Но скажи, только искренне, если бы в этом гробу была твоя Сибил, разве ты не согласился бы поучаствовать в этом церемониале?

Теперь отшатнулся Ригель. Сердце его упало.