На земле живых

Не будем говорить о тех женщинах, которые не продаются. Такие даже мне не по карману. Но остальные — разнятся. И есть, знаете, особый тип, — замужних и считающихся порядочными — за значительную сумму готовых на что угодно. Любое ваше предложение, самое гнусное, будет рассмотрено, предложи вы пятьдесят тысяч. Уличные женщины или актриски мне иногда отказывали, а эти — никогда. Для развратного человека наивысшая пикантность заставлять эту «приличную» даму делать лишь то, что можно потребовать от самой отъявленной проститутки. Одна такая согласилась, помню… тьфу, я же не об этом. Так вот, такие женщины оценят только содержимое вашего кармана. Но есть богатые богемные гурманки-демимондентки, которые способны оценить содержимое ваших штанов. С несколькими такими я сталкивался в Люксембурге, в забавном тайном обществе«Янтарная ящерка». В основном — богема и иногда особы повыше. Приапические оргии, клянусь. Там мужчину пробуют «на язычок» одуревшие от шпанских мушек эротоманки, это волшебно, вы не поверите. Однажды… А, я опять сбился. А о чём я? Ах, да! Бордельные же девочки, как ни парадоксально, способны оценить содержимое вашей души. И заметьте, Морис, вашу душу они оценили высоко. И это притом, что, когда Риммон сказал вам, что девочки думают, что вы — переодетый принц инкогнито, вы сами подумали… помните?

Морис недоумённо посмотрел в глаза Гиллеля. Он абсолютно не помнил, да и не считал нужным запоминать пустую бордельную полупьяную болтовню, фразу же Риммона, о которой говорил Хамал, вспоминал как сквозь туман — неотчётливо и расплывчато. Кажется, это было в сентябре. Но что за разговор?

— Нет, — покачал головой Морис, — не помню такого разговора. А что я подумал?

— В этом-то вся прелесть! Вы изумились сказанному. Но не глупости про принца, а факту, что девочки… что-то думают. Вас это изумило! Я полночи после хохотал. В этом смысле, вы, мсье де Невер, хуже Нергала. Он, как ни странно, видит в них людей, жаждет популярности и признания, и даже… извините, Морис… хочет, чтобы его любили. А вот вы — не хотите. Любая душевная связь с женщиной только обременяет вас, а все потому, что сами женщины вам противны. Соитие с женщиной для вас сладостно, но её присутствие рядом — вам невыносимо. Вспомните, кстати, эту чернявую чертовку, Патолс? Вас ведь тоже, как я понимаю, … м-м-м… пытались очаровать? Двадцать тысяч, не так ли? Так вот, вы вспоминаете о происшедшем тогда с удовольствием, Морис, хотя и вели себя, судя по её мыслям, как настоящий маркиз де Сад! Ведь ваше наслаждение от этой флагеллации тогда зашкалило, и остановились вы чудом.

— Лицо Мориса де Невера свела судорога. Он ничего не ответил.

— Скажу откровенно, как попу на духу, — завидую. Тоже с наслаждением отхлестал бы мерзавку по ягодицам. Утончённейшее возбуждающее, n'est-ce pas? В «Серебряном пауке» я выпорол однажды бабёнку, верещавшую как поросёнок… — Гиллель сладострастно причмокнул, — впрочем, что я сбиваюсь всё время?

Морис всё же опроверг своего всезнающего собеседника.

— Я не наслаждался, Хамал. Я злился, только и всего.

— Боюсь, что это не так, — со смехом отмахнулся Хамал.

— Нет-нет. Наслаждались и ещё как! И именно потому, что — не любите женщин как таковых. Вы проявили себя впервые в подлинном своём чувстве.

— Гиллель рассмеялся и опять наполнил бокалы. Он уже слегка опьянел.

— Впрочем, вы правы. Вы не наслаждались — вы блаженствовали, упивались и трепетали от восторга.

По губам Мориса де Невера вновь промелькнула судорожная улыбка. Он покачал головой, и снова нервно усмехнулся. Чёрт бы подрал этого всезнайку.

Гиллель же продолжал:

— С вашей внешностью, мсье де Невер, вы легко могли бы повторить путь Казановы, но для этого женщин и впрямь нужно любить.

— Его лавры меня не прельщают, — поморщился Невер.

— Заметно. К тому же, надо отдать вам должное, вы куда умнее этого итальянского жеребца. Но сути дела это не меняет. Я — временами похотлив… ну, сведёт иногда, знаете, зубы, а так … плевать.

— Он слегка поморщился.

— Особым успехом не пользуюсь. Женщины не любят умных мужчин. Оно и понятно: кошкам не нравятся слишком осторожные крысы. Риммон — тот страстен, при этом обожает саму женственность, упивается ею, Нергал — развратен, но вы — просто блудливы. На вашем месте я бы удовлетворялся … — Хамал, умоляю!

— Умолкаю, — шутовски бросил Гиллель.

Морис де Невер надолго замолчал. Смерть Виллигута, столь необъяснимая и внезапная, выбила его из колеи. А перед Хамалом, ошеломлённый и растерянный, он чувствовал себя совершенно беззащитным, точно голым. Он понимал, что своими язвительными выпадами тот мстит ему за догадку о его удивительных способностях, и в то же время ему почти нравилось слышать от Гиллеля то, в чём он едва смел признаться самому себе.

Морис ощущал какой-то мучительный нарыв в душе, и безжалостные слова Гиллеля вскрывали его, точно скальпелем.