На земле живых

Со времени их почти четырёхмесячного пребывания в Меровинге это были первые слова Риммона, напрямую обращённые Сиррахом к Ригелю. Эммануэль опустил глаза и тихо проговорил:

— Он — бессмертие. Молитва — соединение с Ним. Это нужно мне.

Риммон улыбнулся. Он не понимал, но мирный покой души, установившийся столь нечаянно, разрушать не хотелось. Они вместе вышли из храма и побрели по заснеженному двору в свой корпус. Неожиданно Риммон спросил:

— А где ты научился писать стихи?

Ригель робко пожал плечами и ответил, что воспитывался в доме священника, любившего поэзию. Сам он начал сочинять ещё в детстве. Они подошли к спальням, и Эммануэль, повинуясь приглашающему мановению руки Риммона, прошёл в его апартаменты.

Он никогда здесь раньше не был. Вся комната — темно-красные портьеры, глубокие кресла с вольтеровскими спинками, деревянные шкафы, доверху набитые старинными фолиантами, мрачные картины в тёмно-бордовой и буро-зелёной гамме, черепа на столе — всё носило на себе отпечаток личности хозяина.

Эммануэль, пока Риммон разжигал камин, листал лежащую на столе книгу. На странице, заложенной засушенной веткой с цветком жимолости, он вполголоса прочёл: «Упражнения в истинной магии не требуют обрядов и заклинаний; нужна лишь глубокая вера в великую силу магии. Истинная вера основывается на знании, и без знания не может быть веры. Если я знаю, что божественная мудрость может совершить некое деяние, я обладаю истинной верою. Если же я лишь полагаю либо пытаюсь убедить себя в том, что верю в такую возможность, это не есть знание и это не дарует веры. Никто не может обладать истинной верою в то, что не есть истина, ибо такая» вера«будет лишь убеждением или суждением, основанным на неведении истины»….

Эммануэль усмехнулся и покачал головой.

— Полагаешь, что это не так? — заметив его усмешку, поинтересовался Риммон.

— Автор считает, что вера — есть уверение самого себя в некой истине. Это не так. Вера — это мистический дар Бога человеческой душе, жаждущей, достойной и способной вместить Его. А магия — это попытка души, оказавшейся недостойной Божественного дара и потому лишённой его, управлять сверхчеловеческими потенциями. В основном — это удел безнравственных людей.

— Разве магия — не есть просто стремление постичь Божественный мир?

— Зачем же для этого магия? — И Эммануэль тихо прочитал:

Не в волхованиях Халдеи, не в мистериях Элевсина изначального Бытия постижение, но случайные его промелькнут отражения в запахе жасмина, в утончённости паутины.

Неуловим шалфея аромат чародейный, лепестков лилейных тайна невместима.

Я изнемог, осмысляя идею жимолости и непостижимость орхидеи… — Невер прав, Эммануэль, nec mortale sonas[14].

— На пороге апартаментов Риммона стоял Гиллель Хамал.

Сиррах с приветливой улыбкой поднялся навстречу и протянул руку Гиллелю. Они по-приятельски обнялись. Ригель и не подозревал об их дружеских отношениях.

— Рад вас видеть, Хамал.

Гиллель опустился в глубокое кресло.

— Вы говорили о вашем хересе, Риммон. Фино, Амонтильядо, Олорозо?

Сиррах улыбнулся и кивнул.

— Амонтильядо. Он в погребе. Сейчас принесу.

Оставшись наедине с Эммануэлем, Гиллель мягко прикоснулся к его руке и вполголоса заметил:

— Риммону вовсе ни к чему знать о моих скромных дарованиях, Ригель. Становится опасно. Узнай иные здесь о моих экстравагантных способностях, и я не дам за свою жизнь и ломаного гроша… — он вздохнул, помолчал, а затем, без всякой связи с предыдущим, добавил, — А знаете, я тоже пишу стихи. И тоже — о смысле жизни.

Вошёл Риммон с пыльной, тёмного стекла бутылью.

— Ну вот, отведайте.

Бутыль была торжественно раскупорена и со знанием дела продегустирована. Затем Риммон и Эммануэль стали просить Гиллеля прочитать им что-нибудь.

— Он давно мне обещает, но все время откладывает, — пожаловался Риммон.

— Ладно, сегодня я в духе, — заметил Хамал, и тихо начал:

Там, где лишь тихий шум прибоя, извечно размеренный и спокойный, у старой таверны, где так назойливо трещанье цикад и нежен запах магнолий, щемящие спазмы сердечной боли прошли и были забыты мною.

Я, затаившись, вслушивался в бескрайние вересковые пустоши, в створки раковин устричных, в журчание речной излучины, без устали постигая шестым чувством неизреченное бытийное искусство.

Я — птичьи трели интерпретировал, цитировал на память римские сатиры, надписи ветхих папирусов разбирал придирчиво, искал эликсиры вечной юности, догматизировал казусы Торы и Каббалы варьировал Сефиры.

Грезил я, в заблуждения впадая, хоть единожды, хоть нечаянно, впасть и в Истину. Но обретал ли?

Песком меж пальцев, ветром ускользая в проёмах оконных, облаком в небе тая, она исчезала, меня отвергая… До вас мне, конечно, далеко, Эммануэль, но я вам подражаю.