В тёплые деньки, когда на улице светит солнышко, мама заплетает мне две косички и я скорее бегу на ферму к отцу. К своей милой Сэнди… Ферма совсем недалеко от нашего дома, так что за несколько минут я могу туда добежать.
Добавить в моё избранное
11 мин, 31 сек 12501
Один раз, другой. Я обернулась. Отец ушёл.
А там с другой стороны щёлкнул замок.
Мать с тревогой гладила свои руки, стоя на крыльце и выглядывая издалека силуэт отца.
— Ну, как всё прошло? Где наша дочь? — она обеспокоенно теребила кружево на фартуке.
— Хорошая новость — теперь мы точно знаем, что она пошла в тебя… — мрачно бросил отец, не разуваясь, заходя в дом.
Ещё несколько минут женщина стояла на крыльце, безуспешно вглядываясь во мрак и давя в себе всхлипы.
— Мне жаль, мне так жаль, доченька… На следующий день.
Я услышала, как снова щёлкает замок. Внутрь вошёл отец. Его лицо помрачнело, когда он увидел меня с Сэнди.
— Пошла прочь отсюда… в дом, — холодно сказал он, но я словно примёрзла к своей любимице.
— Прошу тебя, папа… — В дом! — прогремел он и я вскочила, убегая, едва различая дорогу от застилавших глаза слёз.
Я кричала, плакала и бежала, спотыкаясь. Небо горело в красках восхода, но мне оно казалось залитым кровью. Я хотела не слышать жалобного блеянья моей Сэнди, что шлейфом тянулось у меня за спиной. Я не хотела видеть блеск стали и тёмные пятна на полу. Я не хотела ничего… — Мама! Мамочка! — кричала я, вбегая на крыльцо.
Мама бросилась ко мне из-за двери, заключая в свои тёплые объятья и уводя меня скорее в дом. Она говорила что-то, пыталась меня успокоить. Мы пришли в мою комнату, где мама стянула с меня пахнущую кровью одежду и уложила в кровать. А я всё плакала, потому что знала — я больше не увижу Сэнди.
Больше не увижу её милых тёмных глазок и смешно топорщащихся ушек, больше не повешу на её шею колокольчик и не поведу на пастбище вместе с остальными овечками… Моё маленькое облачко, моя любимица… — Моя Сэнди, — прошептала я, проваливаясь в сон.
Вечер.
Мама подала к столу жаркое в сливочном соусе. За столом отец был молчалив. Все молча ели. Кроме меня.
— Почему ты не ешь, милая? — мама обвела меня беспокойным взглядом.
Я шмыгнула носом, апатично уставившись в тарелку.
— Это Сэнди… — в этих словах и боль и печаль и ненависть к отцу.
— Нет, это та другая овечка. Сэнди уже была старенькой, её мясо не пригодно в еду, — поспешила объяснить мама.
— Это Сэнди, — повторила я, всё так же, не притрагиваясь к еде.
— Нет, дорогая, совсем нет… — Это она! — вскричала я, убегая из-за стола к себе в комнату.
Закрыв дверь, я упала на кровать, плача и не понимая — за что?
Спустя пять лет.
Глаза уже привыкли к приглушённому свету и видят всё так же, как и при дневном. Нос более не чешется и ничего не подмывает даже надеть маску. Что уже говорить про перчатки… — Следующую!
За мной щёлкает замок. Отец тянет на верёвке такую же, как и предыдущую овцу.
Я крепко зажимаю её бока между своими ногами. Поднимаю голову, чувствуя под пальцами пульсирующую аорту. Овечка смотрит на меня своими большими глазами и я вижу в них отражение своего лица. Своего, покрытого пятнами крови, лица. Быстрое движение рукой, животное издаёт глухое бульканье. Кровь горячими струями бежит по рукам, стекая в подставленное ведро — буль-буль, пока почти не до предела.
Взваливаю тушу на стол, начиная свежевать. Рядом мама едва успевает забрать со стола мясо от прошлой овечки. Ещё тёплое, даже горячее.
Надрезы на шкуре ровные. Я справляюсь очень быстро с этим. После режу брюхо и, погружая пальцы внутрь, сбрасываю в ведро потроха. В воздухе плавают гадкие ароматы, но я даже их не чувствую.
Одна за другой, одна за другой… В день по несколько десятков. Я не чувствую усталости, только кровь на одежде засыхает твёрдой коркой и под ногтями она сворачивается в комочки.
Когда работа окончена, я остаюсь драить площадку и столы. И после это прихожу домой без сил.
Мама подаёт жаркое под кисло-сладким соусом. Я выбираю из блюда все овощи, не притронувшись к мясу и иду в ванную. Вода после меня красная, в волосах корки засохшей крови, а в носу запах металла.
Потом я иду в свою комнату и пытаюсь уснуть. А во сне я вновь крепко зажимаю её бока между своими ногами… Сэнди смотрит на меня доверчиво, так же, как смотрела семь лет назад, когда я была маленькой. Она мне верит, потому что я её друг. Нож дрожит в моих руках. Я бросаю его на пол, закрывая лицо руками и пытаюсь убежать. На ходу перекидываю ведро с кровью и мои пятки увязают в горячей субстанции. А позади блеет Сэнди, жалобно, протяжно и тоскливо.
Я её друг и она верит мне, потому что я не сделаю ей больно. Потому что она моя любимица… Из дня в день я вижу один и тот же кошмар. Пять лет я не притрагиваюсь к баранине.
А совсем недавно я стала убийцей…
А там с другой стороны щёлкнул замок.
Мать с тревогой гладила свои руки, стоя на крыльце и выглядывая издалека силуэт отца.
— Ну, как всё прошло? Где наша дочь? — она обеспокоенно теребила кружево на фартуке.
— Хорошая новость — теперь мы точно знаем, что она пошла в тебя… — мрачно бросил отец, не разуваясь, заходя в дом.
Ещё несколько минут женщина стояла на крыльце, безуспешно вглядываясь во мрак и давя в себе всхлипы.
— Мне жаль, мне так жаль, доченька… На следующий день.
Я услышала, как снова щёлкает замок. Внутрь вошёл отец. Его лицо помрачнело, когда он увидел меня с Сэнди.
— Пошла прочь отсюда… в дом, — холодно сказал он, но я словно примёрзла к своей любимице.
— Прошу тебя, папа… — В дом! — прогремел он и я вскочила, убегая, едва различая дорогу от застилавших глаза слёз.
Я кричала, плакала и бежала, спотыкаясь. Небо горело в красках восхода, но мне оно казалось залитым кровью. Я хотела не слышать жалобного блеянья моей Сэнди, что шлейфом тянулось у меня за спиной. Я не хотела видеть блеск стали и тёмные пятна на полу. Я не хотела ничего… — Мама! Мамочка! — кричала я, вбегая на крыльцо.
Мама бросилась ко мне из-за двери, заключая в свои тёплые объятья и уводя меня скорее в дом. Она говорила что-то, пыталась меня успокоить. Мы пришли в мою комнату, где мама стянула с меня пахнущую кровью одежду и уложила в кровать. А я всё плакала, потому что знала — я больше не увижу Сэнди.
Больше не увижу её милых тёмных глазок и смешно топорщащихся ушек, больше не повешу на её шею колокольчик и не поведу на пастбище вместе с остальными овечками… Моё маленькое облачко, моя любимица… — Моя Сэнди, — прошептала я, проваливаясь в сон.
Вечер.
Мама подала к столу жаркое в сливочном соусе. За столом отец был молчалив. Все молча ели. Кроме меня.
— Почему ты не ешь, милая? — мама обвела меня беспокойным взглядом.
Я шмыгнула носом, апатично уставившись в тарелку.
— Это Сэнди… — в этих словах и боль и печаль и ненависть к отцу.
— Нет, это та другая овечка. Сэнди уже была старенькой, её мясо не пригодно в еду, — поспешила объяснить мама.
— Это Сэнди, — повторила я, всё так же, не притрагиваясь к еде.
— Нет, дорогая, совсем нет… — Это она! — вскричала я, убегая из-за стола к себе в комнату.
Закрыв дверь, я упала на кровать, плача и не понимая — за что?
Спустя пять лет.
Глаза уже привыкли к приглушённому свету и видят всё так же, как и при дневном. Нос более не чешется и ничего не подмывает даже надеть маску. Что уже говорить про перчатки… — Следующую!
За мной щёлкает замок. Отец тянет на верёвке такую же, как и предыдущую овцу.
Я крепко зажимаю её бока между своими ногами. Поднимаю голову, чувствуя под пальцами пульсирующую аорту. Овечка смотрит на меня своими большими глазами и я вижу в них отражение своего лица. Своего, покрытого пятнами крови, лица. Быстрое движение рукой, животное издаёт глухое бульканье. Кровь горячими струями бежит по рукам, стекая в подставленное ведро — буль-буль, пока почти не до предела.
Взваливаю тушу на стол, начиная свежевать. Рядом мама едва успевает забрать со стола мясо от прошлой овечки. Ещё тёплое, даже горячее.
Надрезы на шкуре ровные. Я справляюсь очень быстро с этим. После режу брюхо и, погружая пальцы внутрь, сбрасываю в ведро потроха. В воздухе плавают гадкие ароматы, но я даже их не чувствую.
Одна за другой, одна за другой… В день по несколько десятков. Я не чувствую усталости, только кровь на одежде засыхает твёрдой коркой и под ногтями она сворачивается в комочки.
Когда работа окончена, я остаюсь драить площадку и столы. И после это прихожу домой без сил.
Мама подаёт жаркое под кисло-сладким соусом. Я выбираю из блюда все овощи, не притронувшись к мясу и иду в ванную. Вода после меня красная, в волосах корки засохшей крови, а в носу запах металла.
Потом я иду в свою комнату и пытаюсь уснуть. А во сне я вновь крепко зажимаю её бока между своими ногами… Сэнди смотрит на меня доверчиво, так же, как смотрела семь лет назад, когда я была маленькой. Она мне верит, потому что я её друг. Нож дрожит в моих руках. Я бросаю его на пол, закрывая лицо руками и пытаюсь убежать. На ходу перекидываю ведро с кровью и мои пятки увязают в горячей субстанции. А позади блеет Сэнди, жалобно, протяжно и тоскливо.
Я её друг и она верит мне, потому что я не сделаю ей больно. Потому что она моя любимица… Из дня в день я вижу один и тот же кошмар. Пять лет я не притрагиваюсь к баранине.
А совсем недавно я стала убийцей…
Страница 3 из 3
