В тёплые деньки, когда на улице светит солнышко, мама заплетает мне две косички и я скорее бегу на ферму к отцу. К своей милой Сэнди… Ферма совсем недалеко от нашего дома, так что за несколько минут я могу туда добежать.
Добавить в моё избранное
11 мин, 31 сек 12500
— Да не кричи ты, я не буду трогать твою овцу!
Я сидела на полу, прижимая к себе коленки и всхлипывала. Понемногу я успокаивалась, зная, что моей любимице ничего не грозит.
Отец исчез куда-то и я как можно быстрее побежала к ней. Обнимая овечку, я тихо шептала, что сумела её спасти, что ей ничего не грозит. Как раз в этот момент зашёл отец. За ним цокала копытцами молоденькая овца.
— Я покажу тебе один раз, как это делается, так что не проморгай, — он завёл её на белую площадку и зажал между своими ногами. Отец успокаивающе поглаживал её по спине.
— Она не должна тебя бояться. Когда животное боится, его мясо становится жёстким. Пускай думает, что ты её друг.
Когда папа вынул нож, я сильнее вцепилась в Сэнди. Сердце билось часто — часто. Меня колотила нервная дрожь, а он, тем временем, спокойно продолжал.
— Теперь нужно поднять её голову и перерезать вот здесь, — он провёл рукой без ножа в том месте на шее бедной овечки.
— Здесь проходит аорта. Когда перерезаешь её, то спускаешь кровь… Чёрт, ведро забыл… Возьми-ка на столе ведро и подставь сюда.
Я нервно сглотнула. Колени неумолимо тряслись, я не могла заставить себя сдвинуться с места.
— Ты что, глухая? Ведро, на столе, принеси сюда! — он чётко повторил мне каждое слово, а его суровый взгляд заставил меня повиноваться. Превозмогая страх, я подошла с ведром к овечке, что с интересом поглядывала на меня. Всхлип вырвался у меня, от осознания того, что с ней будет.
— Отойди, а то кровью испачкаешься. Так, а теперь смотри внимательно… Ну же, подними головку, моя хорошая… Славная моя. Вот это место, одним резким движением. Резать надо с силой, а то если ты просто сделаешь царапину — ты её напугаешь… Эй, ты слушаешь меня?!
Я осела на землю, прикрывая глаза руками и плача от жалости. Я не могла поверить, что всё это время отец делал такое с овечками. Ведь они с мамой хорошие люди, они любят их… Мама не раз говорила, что дорожит своей отарой, а отец всё это время вот так убивал их.
— Прекрати нюньзять и смотри сюда! На выдохе режешь ей горло… Да что ты плачешь?! Что-то ты не плачешь, когда кушаешь мамину стряпню, а ведь она вся отсюда!
— Мама покупает всё на рынке! — страшное осознание пришло ко мне в тот момент. Я не могла поверить… Значит, я всё время… С широко открытыми глазами, я смотрела на отца с ножом в руке, на овечку и на кровь, льющуюся в ведро. Тёмную, багровую и горячую. Рука взметнулась, прикрывая рот. Я с силой зажимала рот, желая остановить навалившуюся дурноту. Тонкие струйки крови стекали по папиным рукам, капая на белый чистый пол. Внутри всё перевернулось.
Когда ведро было уже почти заполнено, отец взвалил мёртвую овечку на стол и взял другой нож в руку. Небольшой, острый, с блестящим остриём. Он начал сдирать с неё шкуру.
Меня вырвало. Запах крови, овечьей шерсти и смерти давил на голову. Так пахло всё — мой костюм, мои руки и даже волосы. Я не могла избавиться от ужасного ощущения грязи не теле. Всё, что я видела вокруг, было оклеймено грязным знаком смерти. И в этом новом мире отчётливо звучал лишь голос отца.
— Делать надрезы надо осторожно, чтобы не повредить шкуры и нежного мяса под ней. Если наделаешь дыр — то такую шкуру уже никто не захочет купить, кому она уже нужна, если похожа на решето? Хватит там валяться, иди сюда, я покажу, как надо свежевать тушу.
От слова «свежевать» мне вновь стало дурно. От страха, мне хотелось бежать. Я вскочила, сразу же заработав себе головную боль и побежала к двери. Отец позади только хмыкнул. На двери висел массивный замок… — Глупый ребёнок… Подойди лучше сюда, потрогай это мясо, оно ещё тёплое… Сейчас мы с тобой будем перебирать органы. Нужно взять этот нож и распороть ей брюхо, -его остановил мой отчаянный крик.
— Да ори, сколько хочешь, пока я не покажу тебе всё, что требуется, ты никуда отсюда не выйдешь. И, кстати… — он махнул рукой с ножом на Сэнди.
— Тебя ещё кое-что ждёт… Я сползла по двери, зарываясь лицом в колени. Рукава уже были насквозь мокрые, так много раз я вытирала ими глаза. Так я и сидела, плача и дрожа, пока там отец раскладывал на столе… — Лёгкие, какие тёпленькие… так, теперь сердце. Дочка, выброси в то ведро потроха! Ты слышишь меня? Глупый ребёнок, — он вздохнул, продолжая свою работу.
Прошла, кажется, целая вечность… Истратив много сил, я задремала прямо там под дверью, убегая от страшной реальности во мрак сновидений. Чья-то рука выдернула меня из спасительной темноты с отцовской настойчивостью.
— Неужели я не доходчиво тебе объяснил — ты отсюда не выйдешь, пока не закончишь дело, ждущее тебя, — глаза отца смотрели на меня с хладнокровной строгостью. Он не шутил, нет, он не шутил… Отец дёрнул меня за руку, поднимая с пола и подтолкнул к столу с ножами. На глаза попалась подвешенная за крюк туша той овечки. И пока я переводила дыхание что-то щёлкнуло позади.
Я сидела на полу, прижимая к себе коленки и всхлипывала. Понемногу я успокаивалась, зная, что моей любимице ничего не грозит.
Отец исчез куда-то и я как можно быстрее побежала к ней. Обнимая овечку, я тихо шептала, что сумела её спасти, что ей ничего не грозит. Как раз в этот момент зашёл отец. За ним цокала копытцами молоденькая овца.
— Я покажу тебе один раз, как это делается, так что не проморгай, — он завёл её на белую площадку и зажал между своими ногами. Отец успокаивающе поглаживал её по спине.
— Она не должна тебя бояться. Когда животное боится, его мясо становится жёстким. Пускай думает, что ты её друг.
Когда папа вынул нож, я сильнее вцепилась в Сэнди. Сердце билось часто — часто. Меня колотила нервная дрожь, а он, тем временем, спокойно продолжал.
— Теперь нужно поднять её голову и перерезать вот здесь, — он провёл рукой без ножа в том месте на шее бедной овечки.
— Здесь проходит аорта. Когда перерезаешь её, то спускаешь кровь… Чёрт, ведро забыл… Возьми-ка на столе ведро и подставь сюда.
Я нервно сглотнула. Колени неумолимо тряслись, я не могла заставить себя сдвинуться с места.
— Ты что, глухая? Ведро, на столе, принеси сюда! — он чётко повторил мне каждое слово, а его суровый взгляд заставил меня повиноваться. Превозмогая страх, я подошла с ведром к овечке, что с интересом поглядывала на меня. Всхлип вырвался у меня, от осознания того, что с ней будет.
— Отойди, а то кровью испачкаешься. Так, а теперь смотри внимательно… Ну же, подними головку, моя хорошая… Славная моя. Вот это место, одним резким движением. Резать надо с силой, а то если ты просто сделаешь царапину — ты её напугаешь… Эй, ты слушаешь меня?!
Я осела на землю, прикрывая глаза руками и плача от жалости. Я не могла поверить, что всё это время отец делал такое с овечками. Ведь они с мамой хорошие люди, они любят их… Мама не раз говорила, что дорожит своей отарой, а отец всё это время вот так убивал их.
— Прекрати нюньзять и смотри сюда! На выдохе режешь ей горло… Да что ты плачешь?! Что-то ты не плачешь, когда кушаешь мамину стряпню, а ведь она вся отсюда!
— Мама покупает всё на рынке! — страшное осознание пришло ко мне в тот момент. Я не могла поверить… Значит, я всё время… С широко открытыми глазами, я смотрела на отца с ножом в руке, на овечку и на кровь, льющуюся в ведро. Тёмную, багровую и горячую. Рука взметнулась, прикрывая рот. Я с силой зажимала рот, желая остановить навалившуюся дурноту. Тонкие струйки крови стекали по папиным рукам, капая на белый чистый пол. Внутри всё перевернулось.
Когда ведро было уже почти заполнено, отец взвалил мёртвую овечку на стол и взял другой нож в руку. Небольшой, острый, с блестящим остриём. Он начал сдирать с неё шкуру.
Меня вырвало. Запах крови, овечьей шерсти и смерти давил на голову. Так пахло всё — мой костюм, мои руки и даже волосы. Я не могла избавиться от ужасного ощущения грязи не теле. Всё, что я видела вокруг, было оклеймено грязным знаком смерти. И в этом новом мире отчётливо звучал лишь голос отца.
— Делать надрезы надо осторожно, чтобы не повредить шкуры и нежного мяса под ней. Если наделаешь дыр — то такую шкуру уже никто не захочет купить, кому она уже нужна, если похожа на решето? Хватит там валяться, иди сюда, я покажу, как надо свежевать тушу.
От слова «свежевать» мне вновь стало дурно. От страха, мне хотелось бежать. Я вскочила, сразу же заработав себе головную боль и побежала к двери. Отец позади только хмыкнул. На двери висел массивный замок… — Глупый ребёнок… Подойди лучше сюда, потрогай это мясо, оно ещё тёплое… Сейчас мы с тобой будем перебирать органы. Нужно взять этот нож и распороть ей брюхо, -его остановил мой отчаянный крик.
— Да ори, сколько хочешь, пока я не покажу тебе всё, что требуется, ты никуда отсюда не выйдешь. И, кстати… — он махнул рукой с ножом на Сэнди.
— Тебя ещё кое-что ждёт… Я сползла по двери, зарываясь лицом в колени. Рукава уже были насквозь мокрые, так много раз я вытирала ими глаза. Так я и сидела, плача и дрожа, пока там отец раскладывал на столе… — Лёгкие, какие тёпленькие… так, теперь сердце. Дочка, выброси в то ведро потроха! Ты слышишь меня? Глупый ребёнок, — он вздохнул, продолжая свою работу.
Прошла, кажется, целая вечность… Истратив много сил, я задремала прямо там под дверью, убегая от страшной реальности во мрак сновидений. Чья-то рука выдернула меня из спасительной темноты с отцовской настойчивостью.
— Неужели я не доходчиво тебе объяснил — ты отсюда не выйдешь, пока не закончишь дело, ждущее тебя, — глаза отца смотрели на меня с хладнокровной строгостью. Он не шутил, нет, он не шутил… Отец дёрнул меня за руку, поднимая с пола и подтолкнул к столу с ножами. На глаза попалась подвешенная за крюк туша той овечки. И пока я переводила дыхание что-то щёлкнуло позади.
Страница 2 из 3
