Сумерки спускались на охваченную первыми осенними заморозками землю. Они укрывали остывшие каменные дорожки, укутывали статуи, источенные временем, искаженные мягким бархатом темноты. Тени, отбрасываемые ветвями деревьев, скользили по потертому камню, холодный ветер кружил опавшие листья, наполняя темноту пряным прелым ароматом.
Добавить в моё избранное
63 мин, 44 сек 17653
Покойная госпожа Биош, несмотря на тяготы нищенского существования с мужем-выпивохой, всегда оставалась женщиной исключительной красоты, и ревность вечно съедала Марселя. Он свято верил, что его дети — его ли? — ниспосланы ему в наказание. Он никогда не любил их.
Единственным живым существом, к которому сердце Марселя не было черство, являлась Августина Ледоен, новая госпожа Биош.
Узкая улица, вымощенная темно-серым камнем, устремлялась вверх, туда, где над холмом розовел поздний осенний рассвет. В воздухе, застывшем и будто подернутом дымкой, чувствовалось первое, еще робкое, дыхание зимы. Собравшиеся молчали, кутаясь в свои дорогие одежды, а если кто-то невзначай и бросал какое-то слово, то тут же замолкал, глядя на вырвавшееся облачко пара. Это было первое по-настоящему морозное утро.
Все с нетерпением поглядывали в сторону холма, шеи вытягивались, глаза устремлялись вверх, к монастырю, ведь именно туда, к монастырской церкви, почтенное общество и держало свой путь.
Наконец, показался катафалк. Родственники не поскупились на украшение — было и кружево, и широкий, украшенный вышивкой ламбрекен. Впрочем, обитателей улочки трудно было удивить подобной роскошью. Каждый из жителей двухэтажных, плотно примыкающих друг к другу каменных домов никак не мог отправиться в последний путь иначе.
Увидев факельщиков, все вздохнули с облегчением. Дамы, приличия ради, поднесли к сухим глазам надушенные платки, господа расправили плечи и втянули животы. Процессия медленно и уныло потянулась в сторону монастыря.
Дорогой морозное оцепенение спало, развязались беседы, и порой даже слышался робкий, совершенно не уместный и оттого сдавленный смех. В этом гаме шепотов, гулкого стука копыт лошадей и топота башмаков, в шелесте дорогих тканей, в плывущей вуали ароматов затерялся один непрошенный гость. Впрочем, никто не обращал на него внимания. Почтенный, богато одетый господин — такой же, как они все.
Редкие прохожие почтительно склоняли голову, каждый житель квартала, да и за его пределами, знал — сегодня хоронят младшую дочь известного ростовщика, господина Поля Мессаже. Еще вчера здоровая и цветущая девушка, беззаботно гуляющая в изысканном наряде по мостовой, любительница допоздна засиживаться в гостях у соседок-подруг, истлела в один миг, словно свеча. И, вспоминая ее черные упругие локоны и звонкий голосок, мало кто мог сдержать тяжелый вздох.
На вершине гулял морозный ветерок. Никто не хотел задерживаться на улице — все поспешили в церковь, и только молчаливый господин остался снаружи. Лицо его сделалось хмурым. Он давно, еще внизу заприметил ее — случайную прохожую, может, чью-то служанку, как ему сначала подумалось. Но нет, девушка упорно следовала за ними, хоть и на расстоянии.
Она остановилась у ограды, оперевшись на желтые грубые камни, делая вид, будто любуется городом.
«Кому вздумается быть тут в такой день? В такое время?» — господин нахмурился еще сильнее.
Он пытался разглядеть лицо незнакомки, но оно, словно дымкой, было скрыто полупрозрачным шлейфом ее шляпы. Господин сделал нетерпеливый шаг вперед: что-то в болезненно-хрупкой фигуре девушки манило, и в то же время раздражало его.
«Да кто она такая?!» Ее платье не было платьем служанки: совсем простое, оно было скроено по моде, со шлейфом, а ткань робы искрилась в чистом солнечном свете. Внезапный порыв ветра откинул легкую серую ткань, и дыхание замерло в груди господина.
«Прекрасная, как утро»… — подумал он и тут же разозлился сам на себя.
Она не была похожа на знакомых ему дам. Ее кожа была молочно-белой, глаза подобны кристаллам льда, а локоны — миллионам золотых нитей. Черты ее лица выдавали в ней чужеземку.
«Но откуда?» — почти прошептал господин, столкнувшись с незнакомкой взглядом.
Его губы не успели разомкнуться, чтобы задать вопрос. Глаза не успели впитать всю прелесть совсем еще юного лица. Незнакомка исчезла в одно мгновение, оставив позади себя лишь шорох платья, который также почти моментально истлел.
Господин попытался догнать ее, спустился с холма, бездумно свернул в одну из улиц.
— Господин ищет компанию? — послышался развязный оклик.
Высунувшись из окна второго этажа и вульгарно выставив обвислую грудь напоказ, ему улыбалась немолодая уже женщина. Юноша бросил беглый взгляд на ее неестественно светлые волосы, засаленными локонами падающими на грудь, на дряблую изрытую шрамами кожу и нечистую сорочку — и лицо его исказилось отвращением.
Отвернувшись, он поспешил продолжить свой путь.
Августина в бешенстве захлопнула ставни.
Комната погрузилась в темноту. Женщина любила полумрак, любила ночь — всю свою юность она провела в полутьме потайных комнат борделя. Ребенком, глотая слезы обиды, она повторяла себе, что сама судьба привела ее сюда, сделала частью этого места. Впрочем, у девочки Августины были и другие причины обижаться на судьбу.
Единственным живым существом, к которому сердце Марселя не было черство, являлась Августина Ледоен, новая госпожа Биош.
Узкая улица, вымощенная темно-серым камнем, устремлялась вверх, туда, где над холмом розовел поздний осенний рассвет. В воздухе, застывшем и будто подернутом дымкой, чувствовалось первое, еще робкое, дыхание зимы. Собравшиеся молчали, кутаясь в свои дорогие одежды, а если кто-то невзначай и бросал какое-то слово, то тут же замолкал, глядя на вырвавшееся облачко пара. Это было первое по-настоящему морозное утро.
Все с нетерпением поглядывали в сторону холма, шеи вытягивались, глаза устремлялись вверх, к монастырю, ведь именно туда, к монастырской церкви, почтенное общество и держало свой путь.
Наконец, показался катафалк. Родственники не поскупились на украшение — было и кружево, и широкий, украшенный вышивкой ламбрекен. Впрочем, обитателей улочки трудно было удивить подобной роскошью. Каждый из жителей двухэтажных, плотно примыкающих друг к другу каменных домов никак не мог отправиться в последний путь иначе.
Увидев факельщиков, все вздохнули с облегчением. Дамы, приличия ради, поднесли к сухим глазам надушенные платки, господа расправили плечи и втянули животы. Процессия медленно и уныло потянулась в сторону монастыря.
Дорогой морозное оцепенение спало, развязались беседы, и порой даже слышался робкий, совершенно не уместный и оттого сдавленный смех. В этом гаме шепотов, гулкого стука копыт лошадей и топота башмаков, в шелесте дорогих тканей, в плывущей вуали ароматов затерялся один непрошенный гость. Впрочем, никто не обращал на него внимания. Почтенный, богато одетый господин — такой же, как они все.
Редкие прохожие почтительно склоняли голову, каждый житель квартала, да и за его пределами, знал — сегодня хоронят младшую дочь известного ростовщика, господина Поля Мессаже. Еще вчера здоровая и цветущая девушка, беззаботно гуляющая в изысканном наряде по мостовой, любительница допоздна засиживаться в гостях у соседок-подруг, истлела в один миг, словно свеча. И, вспоминая ее черные упругие локоны и звонкий голосок, мало кто мог сдержать тяжелый вздох.
На вершине гулял морозный ветерок. Никто не хотел задерживаться на улице — все поспешили в церковь, и только молчаливый господин остался снаружи. Лицо его сделалось хмурым. Он давно, еще внизу заприметил ее — случайную прохожую, может, чью-то служанку, как ему сначала подумалось. Но нет, девушка упорно следовала за ними, хоть и на расстоянии.
Она остановилась у ограды, оперевшись на желтые грубые камни, делая вид, будто любуется городом.
«Кому вздумается быть тут в такой день? В такое время?» — господин нахмурился еще сильнее.
Он пытался разглядеть лицо незнакомки, но оно, словно дымкой, было скрыто полупрозрачным шлейфом ее шляпы. Господин сделал нетерпеливый шаг вперед: что-то в болезненно-хрупкой фигуре девушки манило, и в то же время раздражало его.
«Да кто она такая?!» Ее платье не было платьем служанки: совсем простое, оно было скроено по моде, со шлейфом, а ткань робы искрилась в чистом солнечном свете. Внезапный порыв ветра откинул легкую серую ткань, и дыхание замерло в груди господина.
«Прекрасная, как утро»… — подумал он и тут же разозлился сам на себя.
Она не была похожа на знакомых ему дам. Ее кожа была молочно-белой, глаза подобны кристаллам льда, а локоны — миллионам золотых нитей. Черты ее лица выдавали в ней чужеземку.
«Но откуда?» — почти прошептал господин, столкнувшись с незнакомкой взглядом.
Его губы не успели разомкнуться, чтобы задать вопрос. Глаза не успели впитать всю прелесть совсем еще юного лица. Незнакомка исчезла в одно мгновение, оставив позади себя лишь шорох платья, который также почти моментально истлел.
Господин попытался догнать ее, спустился с холма, бездумно свернул в одну из улиц.
— Господин ищет компанию? — послышался развязный оклик.
Высунувшись из окна второго этажа и вульгарно выставив обвислую грудь напоказ, ему улыбалась немолодая уже женщина. Юноша бросил беглый взгляд на ее неестественно светлые волосы, засаленными локонами падающими на грудь, на дряблую изрытую шрамами кожу и нечистую сорочку — и лицо его исказилось отвращением.
Отвернувшись, он поспешил продолжить свой путь.
Августина в бешенстве захлопнула ставни.
Комната погрузилась в темноту. Женщина любила полумрак, любила ночь — всю свою юность она провела в полутьме потайных комнат борделя. Ребенком, глотая слезы обиды, она повторяла себе, что сама судьба привела ее сюда, сделала частью этого места. Впрочем, у девочки Августины были и другие причины обижаться на судьбу.
Страница 3 из 19
