Сумерки спускались на охваченную первыми осенними заморозками землю. Они укрывали остывшие каменные дорожки, укутывали статуи, источенные временем, искаженные мягким бархатом темноты. Тени, отбрасываемые ветвями деревьев, скользили по потертому камню, холодный ветер кружил опавшие листья, наполняя темноту пряным прелым ароматом.
Добавить в моё избранное
63 мин, 44 сек 17652
Этот сладкий, тягучий, словно сироп, словно яд, грудной голос.
Леонора поднялась, потирая ушибленный лоб и сдерживая подступающую тошноту. Луиза сразу спряталась за истощенной фигуркой сестры.
— Дай пройти.
— Прохрипела девушка.
«Только бы добраться до дома. Мы запремся в кладовке. Утром, когда придут люди, отец не осмелиться бить нас слишком сильно».
— Пройти? — голос стал еще слаще.
— Нет.
— Августина, я Господом клянусь… Хриплый смех оборвал угрозу девушки.
— Бегать от меня вздумали?! Паскуды! Неблагодарные твари! — крики становились все ближе.
Сердце Леоноры замерло. Отчаяние, словно лед, сковало ее ноги и руки. Собрав остатки воли и сил, разорвав оцепенение, девушка схватила Луизу за руку и бросилась вперед. Но сил у нее не хватило. Будто дикая кошка, женщина, высокая и статная, набросилась на нее из темноты и вновь швырнула на землю. Ее движения были стремительными, преисполненными злостью. Теперь темнота была наполнена не только пьяной руганью, но и плачем перепуганной Луизы.
— Я же сказала тебе стоять на месте! — крикнула Августина.
Даже в крике голос ее оставался все тем же — тягучим, приторным, вызывающим смутное отвращение. То, как она тянула слова, то, как сладострастно причмокивала после каждого предложения… Голос мачехи всегда ассоциировался у Леоноры с тленом и гниением. Даже отталкивающие запахи старой части кладбища, где труп был захоронен на трупе, и гробы выступали из-под земли, не вызывали у нее такого отвращения.
— Я убью тебя.
— Прошипела Леонора в темноту.
Она бы хотела сказать это мачехе прямо в глаза, но ночь скрывала облик Августины.
Вдруг девушка почувствовала, как ее рывком поднимают вверх. Тут же в лицо ударил запах нечистого тела, смешанный с удушающей вонью спирта.
— Где ты шлялась все это время?! Дрянь! Бестолочь!
Ноги Леоноры оторвались от земли, ветхая ткань платья трещала и, казалось, вот-вот готова была лопнуть.
— Я… Отец… Я… — от страха Леонора не могла произнести ни слова.
Волосатая рука с толстыми скрюченными пальцами ухватила ее за горло.
— Пожалуйста… — прохрипела девушка.
— Ты развлекалась с мальчишками, не так ли? — протянула Августина глумливо.
— Марсель, она вся в твою покойную жену! И не смотри на меня так грозно, знаем мы вашу породу. Прикидываешься такой невинной, смотришь на меня так презрительно. Да я тебя могу уже со спокойной душой брать с собою, видит Бог! Накажи ее, Марсель. Накажи хорошенько.
Пальцы сжались сильнее вокруг хрупкой девичьей шеи.
— Нет, папочка, нет. Не надо! — Луиза вцепилась в ногу отца.
— Ах ты, маленькая дрянь!
Отец одним махом откинул старшую дочь, словно та была тряпичной куклой. Впрочем, вечно голодающая, изнуренная горем и побоями, Леонора действительно скорее походила на жалкую, изорванную игрушку, чем на тринадцатилетнюю девушку.
Удар о землю был страшной силы — Леонора не смогла подняться. Даже крик маленькой Луизы, ее крошки Лу, не заставил девушку приподнять головы.
— Сколько раз говорили тебе, что воровство — это грех? — взревел Марсель.
До слуха Леоноры донесся хлесткий звук удара и крик Луизы.
— Если кюре еще хоть раз меня вызовет, если еще хоть кто-то из прихожан церкви пожалуется… Я всю душу из тебя вытрясу, маленькая грешница!
Слезы и всхлипы Луизы переросли в рыдания, она стала задыхаться, по исхудавшему детскому телу побежали судороги.
— Так и знай.
— Прикрикнул напоследок отец, успокаиваясь.
Он отшвырнул младшую дочь в пустоту. Леонора не видела, как хрупкое тельце ударилось о надгробие, как по лицу потерявшей сознание сестры потекла кровь.
— Послал же Господь детей.
— Икнув, Марсель возвел руки к черному небу.
— Вот наказание!
— Истина.
— Кивнула Августина.
— Ну, ничего, еще не поздно. Мы еще научим их уважению и дочерней покорности. Идем домой, утром продолжим это неприятный разговор.
Марсель вдруг растрогался, из глаз потекли слезы. Он обеими руками обхватил совершенно седую голову. В пьяном виде сентиментальность сменяла необузданную ярость и жестокость господина Биош с такой же скоростью, с какой хозяин таверны подносил ему бокалы спиртного в день получки.
— Ты одна меня понимаешь. Только ты.
— Всхлипнул Марсель и покорно поплелся за Августиной.
Марсель Биош за свою сорокалетнюю жизнь повидал немало горя и разочарований, видел и нищету, и предательство, и ненавидел много вещей: когда вино не отпускали в долг, когда кюре отчитывал его, брезгливый взгляд прихожан, но больше всего он ненавидел своих детей. Их лица напоминали ему жену, никогда не мог он различить в них своих собственных черт.
Леонора поднялась, потирая ушибленный лоб и сдерживая подступающую тошноту. Луиза сразу спряталась за истощенной фигуркой сестры.
— Дай пройти.
— Прохрипела девушка.
«Только бы добраться до дома. Мы запремся в кладовке. Утром, когда придут люди, отец не осмелиться бить нас слишком сильно».
— Пройти? — голос стал еще слаще.
— Нет.
— Августина, я Господом клянусь… Хриплый смех оборвал угрозу девушки.
— Бегать от меня вздумали?! Паскуды! Неблагодарные твари! — крики становились все ближе.
Сердце Леоноры замерло. Отчаяние, словно лед, сковало ее ноги и руки. Собрав остатки воли и сил, разорвав оцепенение, девушка схватила Луизу за руку и бросилась вперед. Но сил у нее не хватило. Будто дикая кошка, женщина, высокая и статная, набросилась на нее из темноты и вновь швырнула на землю. Ее движения были стремительными, преисполненными злостью. Теперь темнота была наполнена не только пьяной руганью, но и плачем перепуганной Луизы.
— Я же сказала тебе стоять на месте! — крикнула Августина.
Даже в крике голос ее оставался все тем же — тягучим, приторным, вызывающим смутное отвращение. То, как она тянула слова, то, как сладострастно причмокивала после каждого предложения… Голос мачехи всегда ассоциировался у Леоноры с тленом и гниением. Даже отталкивающие запахи старой части кладбища, где труп был захоронен на трупе, и гробы выступали из-под земли, не вызывали у нее такого отвращения.
— Я убью тебя.
— Прошипела Леонора в темноту.
Она бы хотела сказать это мачехе прямо в глаза, но ночь скрывала облик Августины.
Вдруг девушка почувствовала, как ее рывком поднимают вверх. Тут же в лицо ударил запах нечистого тела, смешанный с удушающей вонью спирта.
— Где ты шлялась все это время?! Дрянь! Бестолочь!
Ноги Леоноры оторвались от земли, ветхая ткань платья трещала и, казалось, вот-вот готова была лопнуть.
— Я… Отец… Я… — от страха Леонора не могла произнести ни слова.
Волосатая рука с толстыми скрюченными пальцами ухватила ее за горло.
— Пожалуйста… — прохрипела девушка.
— Ты развлекалась с мальчишками, не так ли? — протянула Августина глумливо.
— Марсель, она вся в твою покойную жену! И не смотри на меня так грозно, знаем мы вашу породу. Прикидываешься такой невинной, смотришь на меня так презрительно. Да я тебя могу уже со спокойной душой брать с собою, видит Бог! Накажи ее, Марсель. Накажи хорошенько.
Пальцы сжались сильнее вокруг хрупкой девичьей шеи.
— Нет, папочка, нет. Не надо! — Луиза вцепилась в ногу отца.
— Ах ты, маленькая дрянь!
Отец одним махом откинул старшую дочь, словно та была тряпичной куклой. Впрочем, вечно голодающая, изнуренная горем и побоями, Леонора действительно скорее походила на жалкую, изорванную игрушку, чем на тринадцатилетнюю девушку.
Удар о землю был страшной силы — Леонора не смогла подняться. Даже крик маленькой Луизы, ее крошки Лу, не заставил девушку приподнять головы.
— Сколько раз говорили тебе, что воровство — это грех? — взревел Марсель.
До слуха Леоноры донесся хлесткий звук удара и крик Луизы.
— Если кюре еще хоть раз меня вызовет, если еще хоть кто-то из прихожан церкви пожалуется… Я всю душу из тебя вытрясу, маленькая грешница!
Слезы и всхлипы Луизы переросли в рыдания, она стала задыхаться, по исхудавшему детскому телу побежали судороги.
— Так и знай.
— Прикрикнул напоследок отец, успокаиваясь.
Он отшвырнул младшую дочь в пустоту. Леонора не видела, как хрупкое тельце ударилось о надгробие, как по лицу потерявшей сознание сестры потекла кровь.
— Послал же Господь детей.
— Икнув, Марсель возвел руки к черному небу.
— Вот наказание!
— Истина.
— Кивнула Августина.
— Ну, ничего, еще не поздно. Мы еще научим их уважению и дочерней покорности. Идем домой, утром продолжим это неприятный разговор.
Марсель вдруг растрогался, из глаз потекли слезы. Он обеими руками обхватил совершенно седую голову. В пьяном виде сентиментальность сменяла необузданную ярость и жестокость господина Биош с такой же скоростью, с какой хозяин таверны подносил ему бокалы спиртного в день получки.
— Ты одна меня понимаешь. Только ты.
— Всхлипнул Марсель и покорно поплелся за Августиной.
Марсель Биош за свою сорокалетнюю жизнь повидал немало горя и разочарований, видел и нищету, и предательство, и ненавидел много вещей: когда вино не отпускали в долг, когда кюре отчитывал его, брезгливый взгляд прихожан, но больше всего он ненавидел своих детей. Их лица напоминали ему жену, никогда не мог он различить в них своих собственных черт.
Страница 2 из 19
