Сумерки спускались на охваченную первыми осенними заморозками землю. Они укрывали остывшие каменные дорожки, укутывали статуи, источенные временем, искаженные мягким бархатом темноты. Тени, отбрасываемые ветвями деревьев, скользили по потертому камню, холодный ветер кружил опавшие листья, наполняя темноту пряным прелым ароматом.
Добавить в моё избранное
63 мин, 44 сек 17655
Страдая безмерно, она все пыталась пересилить тоску, страх, противиться видениям, коротая время то в бреду, то в молитве, но исход всегда был один — боль все росла, поглощая ее волю. Если бы только она могла — она бы выбрала смерть. Но умереть было непросто, и сколь добрым ни было бы сердце Марии, она была слаба.
Девушка вновь услышала предательский шорох — предвестник горя, предвестник видений, что будут мучить ее, и поспешила спуститься с моста и затеряться в узких спящих улицах. Ее руки дрожали, но причиной тому был не холод.
«Господи, сколько будут длиться эти страдания?» — отчаяние подступало все ближе к сердцу.
— Ищешь кого, красавица? — из темноты донесся гнусавый голос.
Чья-то рука грубо схватила ее за плечо и бросила на землю.
— Гляди, какая знатная мадемуазель.
— Ухмыльнулся в ответ другой голос, густой и бархатный, словно сама ночь.
— А это что?
Мария не могла разобрать их лиц — ее зрение помутилось. Она лишь почувствовала прикосновение руки, самоуверенное, грубое. Рука скользнула по ее шее, вниз, к медальону. На лицо девушки упал тусклый отблеск, будто кто-то приоткрыл ставню окна.
— Золото? — еще один голос, полный вожделения.
«Их трое!» — Мария услышала свой собственный голос среди хаоса разрозненных мыслей.
— Эй, это ведь золото? — допытывались товарищи.
Но ответа не последовало. Рука нападавшего так и застыла на медальоне, слова застряли в горле, глаза ослепли. Мария медленно поднялась.
— Как это понимать?! — прорычал седовласый мужчина, совсем уже старик.
Она узнала его голос. Это он толкнул ее. Девушка опустила глаза туда, где на коленях застыл второй нападавший — его голос напомнил ей бархат ночи, ее любимого времени суток.
Теплый человеческий аромат, смешанный с запахом лошадей и навоза, дразнил ее, щекотал ноздри, и, не удержавшись, Мария улыбнулась.
— Вы это желаете? — спросила она невинно.
— Именно. Отдашь сама — будешь цела.
— Рядом со стариком вырос черноглазый, курчавый паренек.
«Грязные, в обносках, грубые»… — перечисляла про себя Мария, все больше и больше обретая власть над своим рассудком. — Животные, промышляющие в темноте«… Угроза паренька вышла неуверенной. Его звериное чутье уже подсказало ему, хоть он еще и не успел осознать этого до конца, что в этой ночной охоте роли меняют свои места.»
— Так держи! — Мария одним движением расстегнула толстую цепь и протянула золотой овал на ладони.
Свет вожделения медленно угасал в глазах старика и юноши, ликование стерлось с их лиц. Они застыли, словно статуи, и лишь прерывистое дыхание было признаком жизни.
Мария медленно вернула медальон на место. Это был самый ценный подарок, полученный ею когда-либо за все долгие сотни лет ее жизни. Это, и бессмертие.
Она огляделась, застыв в нерешительности.
«Еще никогда я осознанно не нарушала завет учителя. Если мое предположение верно, если я права, значит, одного из них я обреку на погибель!» — с содроганием подумала девушка.
В ту же секунду за ее спиной раздался тихий шорох, от которого сердце Марии замерло в ледяном ужасе. Перед глазами поплыли красные круги.
— Нет, нет, нет… — она услышала свое бормотание, хотя готова была поклясться, что губы и зубы ее были стиснуты с нечеловеческой силой.
Чем сильнее она сжимала их — до боли, до скрежета — тем быстрее становился шепот, перераставший в ее ушах в крики, в вой.
— Нет! Нет! Нет!
Она не могла больше этого терпеть.
Последней уплывающей вдаль мыслью было оправдание — он уже отжил свое.
Мария всегда следовала всем заветам, особенно чтя завет милосердия. Она бы могла обмануть себя, сказать, что не она принесла все те смерти, нелепые, необъяснимые. Нет, обмануть не получалось. Глотая горячую, густую кровь, она все твердила про себя: «Он уже отжил… Уже прожил свое».
Только такое милосердие она могла предложить теперь.
Кровь исцеляла все — видения, боль, тоску. Зрение Марии вновь сделалось острым, пронзающим самую кромешную тьму, мысли выстроились в ряд, к уму вернулась четкость, ясность. Она стала собой прежней, той, которую пыталась воскресить уже больше месяца.
Напившись, Мария отступила на шаг назад. Ее тело и разум ликовали, но счастливое чувство обновления смешивалось с горечью. Девушка оправила платье, пригладила растрепавшиеся волосы. На губах каждого из мужчин она запечатлела легкий поцелуй, от которого они тут же очнулись, стряхнув забытье, растерянно моргая в пустую тьму переулка.
Утро выдалось удивительно солнечным, и день обещал быть не по-осеннему ясным, но уже после того, как закончилась месса, небо затянули хмурые, косматые облака. До заката было еще далеко, однако в обрушившихся так внезапно сумерках каждый чувствовал приближение ночи, будто день внезапно сменился поздним вечером.
Девушка вновь услышала предательский шорох — предвестник горя, предвестник видений, что будут мучить ее, и поспешила спуститься с моста и затеряться в узких спящих улицах. Ее руки дрожали, но причиной тому был не холод.
«Господи, сколько будут длиться эти страдания?» — отчаяние подступало все ближе к сердцу.
— Ищешь кого, красавица? — из темноты донесся гнусавый голос.
Чья-то рука грубо схватила ее за плечо и бросила на землю.
— Гляди, какая знатная мадемуазель.
— Ухмыльнулся в ответ другой голос, густой и бархатный, словно сама ночь.
— А это что?
Мария не могла разобрать их лиц — ее зрение помутилось. Она лишь почувствовала прикосновение руки, самоуверенное, грубое. Рука скользнула по ее шее, вниз, к медальону. На лицо девушки упал тусклый отблеск, будто кто-то приоткрыл ставню окна.
— Золото? — еще один голос, полный вожделения.
«Их трое!» — Мария услышала свой собственный голос среди хаоса разрозненных мыслей.
— Эй, это ведь золото? — допытывались товарищи.
Но ответа не последовало. Рука нападавшего так и застыла на медальоне, слова застряли в горле, глаза ослепли. Мария медленно поднялась.
— Как это понимать?! — прорычал седовласый мужчина, совсем уже старик.
Она узнала его голос. Это он толкнул ее. Девушка опустила глаза туда, где на коленях застыл второй нападавший — его голос напомнил ей бархат ночи, ее любимого времени суток.
Теплый человеческий аромат, смешанный с запахом лошадей и навоза, дразнил ее, щекотал ноздри, и, не удержавшись, Мария улыбнулась.
— Вы это желаете? — спросила она невинно.
— Именно. Отдашь сама — будешь цела.
— Рядом со стариком вырос черноглазый, курчавый паренек.
«Грязные, в обносках, грубые»… — перечисляла про себя Мария, все больше и больше обретая власть над своим рассудком. — Животные, промышляющие в темноте«… Угроза паренька вышла неуверенной. Его звериное чутье уже подсказало ему, хоть он еще и не успел осознать этого до конца, что в этой ночной охоте роли меняют свои места.»
— Так держи! — Мария одним движением расстегнула толстую цепь и протянула золотой овал на ладони.
Свет вожделения медленно угасал в глазах старика и юноши, ликование стерлось с их лиц. Они застыли, словно статуи, и лишь прерывистое дыхание было признаком жизни.
Мария медленно вернула медальон на место. Это был самый ценный подарок, полученный ею когда-либо за все долгие сотни лет ее жизни. Это, и бессмертие.
Она огляделась, застыв в нерешительности.
«Еще никогда я осознанно не нарушала завет учителя. Если мое предположение верно, если я права, значит, одного из них я обреку на погибель!» — с содроганием подумала девушка.
В ту же секунду за ее спиной раздался тихий шорох, от которого сердце Марии замерло в ледяном ужасе. Перед глазами поплыли красные круги.
— Нет, нет, нет… — она услышала свое бормотание, хотя готова была поклясться, что губы и зубы ее были стиснуты с нечеловеческой силой.
Чем сильнее она сжимала их — до боли, до скрежета — тем быстрее становился шепот, перераставший в ее ушах в крики, в вой.
— Нет! Нет! Нет!
Она не могла больше этого терпеть.
Последней уплывающей вдаль мыслью было оправдание — он уже отжил свое.
Мария всегда следовала всем заветам, особенно чтя завет милосердия. Она бы могла обмануть себя, сказать, что не она принесла все те смерти, нелепые, необъяснимые. Нет, обмануть не получалось. Глотая горячую, густую кровь, она все твердила про себя: «Он уже отжил… Уже прожил свое».
Только такое милосердие она могла предложить теперь.
Кровь исцеляла все — видения, боль, тоску. Зрение Марии вновь сделалось острым, пронзающим самую кромешную тьму, мысли выстроились в ряд, к уму вернулась четкость, ясность. Она стала собой прежней, той, которую пыталась воскресить уже больше месяца.
Напившись, Мария отступила на шаг назад. Ее тело и разум ликовали, но счастливое чувство обновления смешивалось с горечью. Девушка оправила платье, пригладила растрепавшиеся волосы. На губах каждого из мужчин она запечатлела легкий поцелуй, от которого они тут же очнулись, стряхнув забытье, растерянно моргая в пустую тьму переулка.
Утро выдалось удивительно солнечным, и день обещал быть не по-осеннему ясным, но уже после того, как закончилась месса, небо затянули хмурые, косматые облака. До заката было еще далеко, однако в обрушившихся так внезапно сумерках каждый чувствовал приближение ночи, будто день внезапно сменился поздним вечером.
Страница 5 из 19
