Сестра и брат, уединенно жившие в семейном особняке. Восставшие против родителей. Оставшиеся верными самим себе.
Добавить в моё избранное
17 мин, 53 сек 10260
Когда кровь высыхает, она превращается в багровую пыль, и ее уносит ветер.
Может быть, об этом когда-то говорил мне ты. А может, это всего лишь шепот, затерявшийся среди зеркал моего сознания. Кто знает? Это не слишком меня волнует. Здесь, в этом месте, большая часть жизни теряет значение.
Проникнуть в дом не составило труда. Кованые ворота давно не запирались, а ржавый замок на двери я смахиваю так, будто его никогда и не было. Многие годы здесь не появлялась ни единая живая душа. Никто не решился продать землю, когда она опустела, а местные даже не смотрели в эту сторону. Поместье за кладбищем никогда не пользовалось популярностью, сюда не заходили и только опасливо косились на темную громаду. Слишком мрачно, слишком загадочно — люди бояться того, чего не понимают.
Я толкаю массивную дверь, и разбухшее дерево поддается с трудом. Внутри темно, пахнет сыростью и гнилью, во всех углах блестит паутина, она же клочьями тянется по потолку. Тихонько скрипят половицы: те самые, я помню их. Мы любили сбегать по лестнице со второго этажа и вихрем прокатываться к входной двери. Я поднимаю глаза и вижу покрытые пылью ступеньки. Там была наша обитель, наш укромный уголок, где мы прятались от всего мира. Оставляя следы в темной пыли, я направляюсь к лестнице.
Вернись домой, шелестели осенние листья.
Вернись домой, кричал осенний дождь.
Вернись домой, шептал мне ты.
Я услышала зов.
— Мередит, стой!
Смеясь, девочка буквально скатилась с лестницы и, споткнувшись в самом конце, быстро восстановила равновесие и побежала вперед. Ей было лет десять, не больше. За ней, также весело смеясь, бежал мальчик чуть постарше, и их сходство не оставляло сомнений в родстве.
— Давай же, Эдвард! — поддразнила брата Мередит.
— Ты уже прилично отстаешь.
— Я тебе еще покажу, несносная девчонка!
На повороте лестницы он сделал неловкое движение, и стоявшая в углу ваза с грохотом упала, разбившись на мелкие кусочки. Повисла тишина, неестественная и оттого еще более жуткая. Эдвард в ужасе застыл, смотря на осколки, на его лице и руках начала медленно проступать кровь из многочисленных порезов, оставленных битым стеклом. Первой пришла в себя Мередит: вскрикнув, она кинулась к брату и обняла его, всхлипывая. Эдвард не шевелился, его глаза были широко распахнуты, а кровь смешивалась со слезами сестры.
Лестница скрипит, и на миг мне кажется, она вот-вот не выдержит и рассыплется под моим весом. Но этого не происходит, и я иду на второй этаж, задерживаясь только на повороте. Теперь здесь ничего нет, только пыль и пауки, но я отлично помню огромную вазу. И битое стекло, в которое она превратилась, когда ты ненароком задел ее.
Разумеется, они наказали тебя, едва вернулись из города. Они всегда наказывали. Помню, однажды за порванное платье я скоблила всю посуду на кухне, пока ладони не покрылись кровавыми волдырями и мозолями. Но даже это было не так плохо, как прогулка на кладбище — этого мы боялись больше всего. Даже больше, чем порки.
Только раз я заслужила такое серьезное наказание: когда опрокинула на пол огромную миску с супом. Он расплескался по плиткам, и они еще долго хлюпали от влаги, попавшей под них. Тогда мать дала мне плетеную корзинку и отправила на кладбище собирать красные цветы. Она знала, как я боюсь унылых могил и истертых крестов. И она знала, что красные цветы растут у самых дальних и древних надгробий.
Я никогда не понимала, как наши предки умудрились построить поместье рядом со старым кладбищем. Как не понимала и того, что хорошего находила в могилах мать. Но в вазе всегда стояли красные цветы.
В тот раз мать особенно рассердилась. Она любила вазу и приготовила для Эдварда особое наказание.
Девочка сидела за углом, сжавшись в комочек, и ждала. Когда, наконец, дверь захлопнулась, и тяжелые шаги родителей скрылись в другой части дома, Мередит вылезла из своего укрытия и подобралась к неприметной темной двери.
— Эдвард! — тихонько позвала она.
— Как ты?
Это была старая каморка, в которую никогда не пускали детей. Отец с матерью любили подолгу сидеть там, без света и без звуков. Теперь же отец выпорол Эдварда и посадил его туда, во мрак. Больше всего на свете мальчик боялся темноты.
— Мередит, мне страшно, — его голос дрожал.
Девочка уселась на пол, прислонившись спиной к запертой двери. Она расправила платье и заметила, что на нем засохли капельки крови из порезов брата.
— Здесь тысячи глаз, Мередит. И все они смотрят на меня.
— Не трусь, Эдвард. Они не продержат тебя здесь долго.
Мать открыла дверь ровно через два дня. За это время никто ни разу не подошел к каморке, не принес Эдварду ни воды, ни еды, а Мередит была заперта в собственной комнате. Оттуда ей было отлично слышно брата: он не отвечал на ее слова, не плакал и ничего не говорил.
Может быть, об этом когда-то говорил мне ты. А может, это всего лишь шепот, затерявшийся среди зеркал моего сознания. Кто знает? Это не слишком меня волнует. Здесь, в этом месте, большая часть жизни теряет значение.
Проникнуть в дом не составило труда. Кованые ворота давно не запирались, а ржавый замок на двери я смахиваю так, будто его никогда и не было. Многие годы здесь не появлялась ни единая живая душа. Никто не решился продать землю, когда она опустела, а местные даже не смотрели в эту сторону. Поместье за кладбищем никогда не пользовалось популярностью, сюда не заходили и только опасливо косились на темную громаду. Слишком мрачно, слишком загадочно — люди бояться того, чего не понимают.
Я толкаю массивную дверь, и разбухшее дерево поддается с трудом. Внутри темно, пахнет сыростью и гнилью, во всех углах блестит паутина, она же клочьями тянется по потолку. Тихонько скрипят половицы: те самые, я помню их. Мы любили сбегать по лестнице со второго этажа и вихрем прокатываться к входной двери. Я поднимаю глаза и вижу покрытые пылью ступеньки. Там была наша обитель, наш укромный уголок, где мы прятались от всего мира. Оставляя следы в темной пыли, я направляюсь к лестнице.
Вернись домой, шелестели осенние листья.
Вернись домой, кричал осенний дождь.
Вернись домой, шептал мне ты.
Я услышала зов.
— Мередит, стой!
Смеясь, девочка буквально скатилась с лестницы и, споткнувшись в самом конце, быстро восстановила равновесие и побежала вперед. Ей было лет десять, не больше. За ней, также весело смеясь, бежал мальчик чуть постарше, и их сходство не оставляло сомнений в родстве.
— Давай же, Эдвард! — поддразнила брата Мередит.
— Ты уже прилично отстаешь.
— Я тебе еще покажу, несносная девчонка!
На повороте лестницы он сделал неловкое движение, и стоявшая в углу ваза с грохотом упала, разбившись на мелкие кусочки. Повисла тишина, неестественная и оттого еще более жуткая. Эдвард в ужасе застыл, смотря на осколки, на его лице и руках начала медленно проступать кровь из многочисленных порезов, оставленных битым стеклом. Первой пришла в себя Мередит: вскрикнув, она кинулась к брату и обняла его, всхлипывая. Эдвард не шевелился, его глаза были широко распахнуты, а кровь смешивалась со слезами сестры.
Лестница скрипит, и на миг мне кажется, она вот-вот не выдержит и рассыплется под моим весом. Но этого не происходит, и я иду на второй этаж, задерживаясь только на повороте. Теперь здесь ничего нет, только пыль и пауки, но я отлично помню огромную вазу. И битое стекло, в которое она превратилась, когда ты ненароком задел ее.
Разумеется, они наказали тебя, едва вернулись из города. Они всегда наказывали. Помню, однажды за порванное платье я скоблила всю посуду на кухне, пока ладони не покрылись кровавыми волдырями и мозолями. Но даже это было не так плохо, как прогулка на кладбище — этого мы боялись больше всего. Даже больше, чем порки.
Только раз я заслужила такое серьезное наказание: когда опрокинула на пол огромную миску с супом. Он расплескался по плиткам, и они еще долго хлюпали от влаги, попавшей под них. Тогда мать дала мне плетеную корзинку и отправила на кладбище собирать красные цветы. Она знала, как я боюсь унылых могил и истертых крестов. И она знала, что красные цветы растут у самых дальних и древних надгробий.
Я никогда не понимала, как наши предки умудрились построить поместье рядом со старым кладбищем. Как не понимала и того, что хорошего находила в могилах мать. Но в вазе всегда стояли красные цветы.
В тот раз мать особенно рассердилась. Она любила вазу и приготовила для Эдварда особое наказание.
Девочка сидела за углом, сжавшись в комочек, и ждала. Когда, наконец, дверь захлопнулась, и тяжелые шаги родителей скрылись в другой части дома, Мередит вылезла из своего укрытия и подобралась к неприметной темной двери.
— Эдвард! — тихонько позвала она.
— Как ты?
Это была старая каморка, в которую никогда не пускали детей. Отец с матерью любили подолгу сидеть там, без света и без звуков. Теперь же отец выпорол Эдварда и посадил его туда, во мрак. Больше всего на свете мальчик боялся темноты.
— Мередит, мне страшно, — его голос дрожал.
Девочка уселась на пол, прислонившись спиной к запертой двери. Она расправила платье и заметила, что на нем засохли капельки крови из порезов брата.
— Здесь тысячи глаз, Мередит. И все они смотрят на меня.
— Не трусь, Эдвард. Они не продержат тебя здесь долго.
Мать открыла дверь ровно через два дня. За это время никто ни разу не подошел к каморке, не принес Эдварду ни воды, ни еды, а Мередит была заперта в собственной комнате. Оттуда ей было отлично слышно брата: он не отвечал на ее слова, не плакал и ничего не говорил.
Страница 1 из 5
