Привкус тлена

Он только тихонько скребся в дверь.

Мебель до сих пор оставалась в поместье, а на повороте лестницы висел большой парадный портрет. На самом деле, подобные писали в прошлом веке, но вместе с домом родители унаследовали и любовь к роскоши. Сейчас выцветшую краску покрывал слой пыли и паутины, но я слишком хорошо знала эти фигуры, чтобы суметь забыть.

Высокий и худой отец, с острыми глазами и тонким ртом. Иногда между его бледных губ показывался кончик языка, быстро проводил по ним и снова скрывался. Мы, дети, быстро выучили, что это тревожный знак: отец злится. Рядом с ним на портрете стояла властная женщина, от которой я унаследовала только любовь к черному и густые светлые волосы. Мать никогда не снимала с рук перчаток и любила кричать. Тишина стояла только в те редкие моменты, когда она уходила за красными цветами.

Поместье было собственностью матери. Ее родители не были богаты, но принадлежали к древнему роду, который был известен своей историей и кровосмесительными браками. Они купили этот дом и дали его в качестве свадебного подарка матери и ее избраннику, скромному банкиру. По правде говоря, они считали его не подходящей парой. Но мать не была дурой: она отлично понимала, что в современном мире аристократия никому не нужна, а вот деньги пригодятся. Отец же принадлежал к тому числу людей, которые являются превосходными экономистами. Она не прогадала: после их смерти нам с братом досталось приличное состояние.

Я провожу рукой по нижнему краю рамы портрета, и пальцы мгновенно становятся черными. Рассеянно вытерев их об одежду, я снова шагаю вверх по ступенькам. У меня не возникает желания смотреть на лица родителей. Я хотела совсем убрать эту картину, но брат не позволил. Он желал иногда видеть их — видеть и радоваться, что их больше нет.

Потому что едва брат достиг совершеннолетия, он решил, что с него хватит.

— Сегодня? — спросила Мередит в темноте коридора.

Эдвард приложил палец к ее губам и улыбнулся:

— Сейчас.

Он почувствовал, как она задрожала, но не мог понять, от страха или возбуждения.

— Ты сделаешь все быстро? — спросила она.

— А как ты хочешь?

— Не слишком торопись.

Он опять улыбнулся и, не прибавив больше ни слова, пошел на кухню, где родители собрались для ужина. В его руке был револьвер, а Мередит следовала за братом.

Я прохожу мимо запыленного зеркала и на миг мне кажется, что там вновь отражается юная девушка из того далекого дня, в забрызганном кровью платье.

Первую пулю Эдвард выпустил в мать, перебив ей ногу, чтобы она не смогла сбежать. Пока я вставляла ей кляп, чтобы она не кричала, брат выпустил оставшиеся пули в отца. Отец разговаривал редко, очень редко, иногда мы могли неделями не слышать его голоса. В этот раз он тоже молчал. Не пытался бежать, ничего не пытался — спокойно сидел, только вздрагивал, когда в его плоть мягко входила новая пуля. В конце его лицо напоминало кровавое месиво, а он так и не произнес ни слова.

Мы наполнили ванную с теплой водой и опустили туда мать, аккуратно перерезав ее вены вдоль обеих рук. Мы смотрели на ее безумные глаза, слышали ее мычание и наблюдали за пылью крови, которая стремительно расползалась в воде.

Мы похоронили их на кладбище, посадив сверху красные цветы, отмыли дом от крови, пока она не успела засохнуть, и отправились в город, где заявили, что родители пропали. Они подождали положенное время, а потом объявили наследником Эдварда.

Скрипит последняя ступенька, и я на втором этаже. На нашем втором этаже.

Мередит и Эдвард стояли перед маленькой дверью, что вела в каморку — святая святых родителей. Теперь их не стало, и брат с сестрой убрали в доме все следы их пребывания. Комнаты стали чистыми, исчезли все личные вещи матери и отца, любые детали, которые могли напомнить о них. Только каморку они не трогали, не решались прикоснуться к ней, заглянуть внутрь.

Они стояли несколько долгих минут в молчании, смотря на дверь и набираясь храбрости, чтобы к ней подойти. Мередит взяла Эдварда за руку и почувствовала, как он дрожит.

— Если хочешь, я войду одна, — тихо сказала девушка.

— Я сама приберу там.

— Нет.

Эдвард отбросил со лба прядь волос и решительно сжал губы — так он становился похож на отца, но его это не волновало. По крайней мере, не в этот миг. Сжимая руку сестры, он подошел к двери, повернул ключ в замке и распахнул дверь, позволяя свету дня наконец-то скользнуть внутрь.

Несколько секунд я стою в начале коридора, не решаясь шагнуть вперед, не в силах сделать хотя бы шаг по тому прошлому, что когда-то было. Я помню, как мы ходили здесь вдвоем, я слишком хорошо помню тебя. Невыносимо стоять здесь в одиночестве, невыносимо хранить груз прошлого только на одних плечах. И мне хочется убежать, развернуться и соскочить по лестнице вниз, убежать как можно дальше, чтобы никогда не вспоминать.