Друг мой, враг мой

— Представляете! — Танечка Астафьева сверкает глазами и яростно трясет косичками.

— Машина всмятку, а они оба в больнице! И он сам, и отец его! А мать его в школу приходила и плакала! Так жалко их! — неискренне заканчивает Танечка и прижимает ладошки к щекам.

Класс сдержанно гудит. Кто-то усмехается, кто-то облегченно вздыхает — большинство успели пострадать от выходок Гали, и почти все его побаиваются. Но некоторые девочки, как и Танечка, изображают сочувствие. А может, и не изображают, может, правда, жалеют его, как пожалели бы покалеченного щенка. Над девчонками-то он редко издевался.

Пашка стоит в стороне и мрачно смотрит в окно. Он думает, что Галя с отцом попали в аварию из-за того, что он, Пашка, вечером положил под кровать фонарик. Это звучит смешно, но это не совпадение. И это пугает.

Отойдя от окна, он встречается взглядом с Лехой. Тот несколько мгновений пристально смотрит Пашке в глаза, и потом быстро кивает.

Леха все понимает.

… Сегодня мама весь вечер сидит в своей комнате и плачет.

Пашка точно знает, что плачет, хотя из-за закрытой двери не доносится ни звука. Дверь заперта изнутри, а, когда Пашка тихонько скребется в нее, мама говорит, что устала и уже спит, и чтобы он сам поужинал и не забыл выпить кефир.

Но она не спит.

Все из-за этой неожиданной командировки папы. То есть, на самом деле, ни в какую командировку он не уезжал, просто мама сказала так вчера Пашке, чтобы успокоить. Папа никуда не собирался, а, если бы даже и собрался, обязательно предупредил бы об этом. Нет, здесь что-то другое.

Но о другом Пашке думать не хочется. Он не маленький, и знает, как бывает у взрослых — живут, живут, потом вдруг — бац… вот у Лены родители взяли и развелись… Нет, нет, даже думать о таком глупо, папа просто… у него что-то случилось. Что-то, о чем нельзя рассказать. Ведь бывает же так. А мама ничего не понимает, и от этого переживает.

Он снова скребется в дверь, и мама опять бормочет, что спит.

— Спокойной ночи, — говорит Пашка в замочную скважину.

— Я уже выпил кефир, — добавляет он на всякий случай, но мама молчит.

… — Лещ… чего ты? Что-то случилось?

Леха сочувственно и как-то понимающе заглядывает Пашке в глаза. Пашка неопределенно крутит головой и отворачивается. Разве это объяснишь?

— Ты… знаешь что. Тот стишок бабкин, и фишка с кроватью… это не на один раз. Если у тебя что-то случилось — попробуй еще что-нибудь отдать. Только важное что-нибудь. Если дело серьезное, то надо серьезную вещь.

Пашка ежится и опускает голову. Да, в тот раз помогло. Но это может быть простым совпадением, а фонарик могла спрятать мама. Не понятно, зачем ей это, но ведь могла. Это раз. И два — как-то оно уж очень сильно помогло. Авария… никому не пожелаешь. Галя так до сих пор и не вышел из больницы, и, говорят, может остаться инвалидом.

Может, именно поэтому, Пашке нравится думать о совпадении. Не хочется чувствовать себя виноватым. Но мама… если сегодня она снова будет плакать, а папа так и не придет… — Что ты теряешь? — Леха смотрит внимательно и немного напряженно.

— Попробуй. Не получится, так не получится.

После ужина Пашка снова осматривает все свои «сокровища». «Дорогое» и«важное» — это разные понятия. Дорогие вещи у него есть — например, новые кроссовки или телефон, поцарапанный, но еще вполне«приличный», как выражается Лена. Но они не важны для него. Согласится ли этот «друг-враг» принять их?

Покружив немного по комнате, он вспоминает про часы. Командирские: с массивным циферблатом, водонепроницаемые и противоударные, со светящимися в темноте стрелками. Часы достались Пашке от дедушки. Когда берешь их в руки, вспоминаются хорошие дни: лето, каникулы, рыбалка… дедушкины истории вечерами на крыльце.

А еще дедушка иногда шутил с гостями: хвастался часами, потом ставил кипятиться чайник, и вдруг часы якобы случайно соскальзывали с руки прямо в кипящую воду. Мгновенное замешательство, немая сцена. Но часы, выловленные и вытертые насухо, всегда исправно продолжали тикать.

Пашка хмурится, но решительно запихивает часы под кровать и для верности поддает их немного ногой, чтобы подальше задвинуть.

— Друг мой, враг мой, помоги… — шепчет он и сам не знает, на что больше надеется — на таинственную помощь, или на то, что утром часы будут преспокойно лежать под кроватью, и вся эта история окажется глупостью.

Утром он долго не может прийти в себя — дышать тяжело, тело ломит, как будто преодолевал полосу препятствий. Впрочем, так и было. Опять снился тот же сон.

Дурной… Нет, совершенно дурацкий сон, в котором кто-то карабкался следом, и, кажется, догонял, а ворота все отодвигались.

— Паша, что с тобой? Стонал во сне… что-то болит? — осекшись, мама замолкает и вслушивается в бравурную мелодию поющего на ее тумбочке телефона.