Друг мой, враг мой

Он хочет упасть и закрыть глаза. Но он бьет. Бьет потому что спал без снов, а на утро под кроватью обнаружил оставленного вечером божка. Которого никто не забрал. Бьет, потому что потом сообщили из больницы, что папе стало хуже. Отказывают почки. За это бьет сильно, и Леха валится, сгибаясь от удара в солнечное сплетение. За то, что Леха заварил эту кашу. А еще за то бьет, что именно Леха много раз наводил Галю на Пашку. Девчонки слышали, и сегодня Ленка рассказала на большой перемене.

За предательство бьет.

Он плохо понимает, то ли это мысли в его голове, то ли он орет, хрипит это Лехе.

Тот ползет по грязи, потом замирает, подобрав колени и закрыв голову руками. И Пашка не сразу осознает, что это за высокий, то низкий, то воющий звук. Потом понимает — это рыдает Леха. Как девчонка.

И Пашка больше не бьет, падает рядом на четвереньки.

Только бы не заплакать. Что угодно, но не плакать.

… — Это правда.

— Леха сидит на земле, обхватив колени руками, смотрит куда-то в сторону.

— Я не врал. Это помогает… и папу твоего можно спасти еще. Дело серьезное, теперь надо не вещь… надо какое-то животное… — Что? — Пашка смотрит на него исподлобья.

— Ты ведь гад. Понимаешь? Предательский гад!

— Это правда! — Леха вытирает кровавые сопли из-под носа.

— Я тебе просто не все сказал… и не совсем так… мама не стала слушать бабку Матрену. А я попробовал. Отдал свой брелок… а потом телефон… бабка говорила, что, если вещь не помогает, надо что-то живое… Двух хомяков отдал, а оно все продолжается. Потом черепаху, потом уже никого не осталось… я же не знал, что помогает ненадолго. Сначала все хорошо, а через некоторое время плохо становится. И все хуже и хуже. Я черепаху отдал, когда мама ходить не могла. А когда отдал, то еще страшнее стало — что дальше-то будет?

Пашка молчит.

— Я тогда решился к бабке сходить, помощи попросить, — продолжает Леха.

— Захожу, а там дверь открыта, старухи толкутся в коридоре. В комнате на табуретках гроб стоит, а в нем Матрена. Еще страшнее, чем раньше, на глазах монеты, и запах не дай бог. Как дурак, простоял там чуть ли не час, все думали, что я — внук ее, утешали. И я тогда подумал… что последний шанс, если на кого-то другого… на кого-то другого перевести. Может, оно тогда отвяжется от меня… я больше не знал, что делать.

— И ты вспомнил про друга. Значит, ты специально Гале рассказывал, где я, и как меня найти, чтобы мне тоже пришлось помощи искать? Значит, такой ты друг?

Леха не отвечает, мелко вздрагивает.

— Ну и как, помогло тебе?

— Наверное… Пока после черепахи все нормально. Мама на поправку идет.

Пашка поворачивается, чтобы уйти. Брюки и пиджак мокрые и липкие, надо успеть вернуться домой до прихода мамы.

— Ты ворота во сне видел? — вдруг спрашивает Леха, и Пашка останавливается.

— А что с воротами? Они тебе тоже снились?

— Ну да… будто бы иду к школьным воротам по парку, но почему-то по пояс в воде. Стемнело, дождь начинается. Весь парк залит водой, целая река вокруг, но мелкая, и школа стоит посреди этой реки. И вот иду, а сзади… ну, как будто кто-то есть. В темноте его не видно, но всплески слышны, и вздохи какие-то… все ближе. У тебя тоже, да? Плыть не получается, пытаюсь побежать, но в воде-то сам знаешь, как бегается. Медленно.

— И ворота все отдаляются? — сумрачно спрашивает Пашка.

— Ага! — Леха оживляется и смотрит на него со странной надеждой.

— Я до них так ни разу и не добрался. Там такое сильное течение. Один раз, когда черепаху отдавал, я почти дошел. Но это ведь сон, в нем в самый последний момент сил всегда не хватает… … Пашка дома один, мама уехала в больницу, сказала не ждать. Пашка смотрит на кота, которого посадил в переносную клетку. Ашур явно встревожен. Просовывает лапу сквозь решетку, мявкает.

Пашка ставит клетку с котом на пол. В который раз говорит себе, что коту уже десять лет, он старый, и зимой сильно болел. В «ветеринарке» им сказали тогда, что кот не жилец, можно либо усыпить, либо тратиться на капельницы и таблетки. Они каждый день возили Ашура на капельницу, ходить он не мог, только лежал и грустно смотрел на Пашку. И кот выкарабкался. Пашка задвигает клетку под кровать, старается не смотреть на Ашура.

Уснуть Пашка не может, ворочается. Болят ребра, болят руки, саднит разбитая губа. Еще кот этот все не успокоится — то и дело протяжно мяучит. Бесполезный в сущности кот. Только ест, греется на солнышке, да туалет за ним еще убирать надо. Не будет кота — и ладно. А если папы или мамы не будет? Мама не звонит из больницы. Может и хорошо. Если позвонит, то страшно трубку будет брать. Нажмешь маленькую кнопку, и возврата не будет.

Он прислушивается, кажется под кроватью какой-то шорох. И кот не мяукает больше. Пашка замирает, сердце колотится со страшной силой.