— Мэм, если вы сейчас же не уберетесь отсюда, я не знаю, что я с вами сделаю… — взревел аптекарь, крупный детина с багровым лицом и красными, налитыми кровью глазами.
Добавить в моё избранное
16 мин, 45 сек 5380
— О, это угроза? Я немедленно пожалуюсь шерифу. И кто это допустил, чтобы такие хамы и грубияны, такие неучи и прощелыги торговали лекарством? Я ровным счетом ничего такого не сказала, чтобы вы вели себя так… Так агрессивно. Я всего лишь хочу знать, почему всего неделю назад такой же флакон стоил у вас в два раза дешевле? Также мне не внушает доверия эта склянка — в прежний раз она была из более темного стекла. И запах настойки был другой… И этикетка какая-то подозрительно грязная… И пробка другого цвета. И вообще, почему у вас никогда не бывает сдачи… И лицо у вас какое-то несвежее… — К черту, пошла к черту!
Огромный разъяренный аптекарь-шар выкатился из-за прилавка и со стеклянными, пылающими ненавистью глазами-прожекторами грозовой тучей навис над всего лишь за минуту ставшей ему такой омерзительной старухой. На секунду воцарилось подозрительное молчание, которое бывает перед страшным ненастьем. На физиономии старухи сначала заиграло сладкое злорадство — она добилась-таки своего — выбила из колеи такого всегда спокойного и уравновешенного аптекаря. Но следом ее посетила и другая мысль: дело для нее может закончиться плачевно.
— Вон, пошла вон… — прохрипел аптекарь; в левом глазу его лопнул сосуд, образовав яркую звездочку. Видно было, что давление у него зашкаливает, а пульс скоро пробьет кожу на взмокших висках. Он схватился рукою за сердце и всхлипнул. Старуха, видя свой полный триумф, осознав, что гроза прошла мимо и враг повержен, торжественным шагом направилась к двери и, обернувшись, добила слабонервного аптекаря:
— А еще я пожалуюсь в медицинский лицензиат, чтобы там разобрались, кому следует выдавать разрешение на торговлю.
И она, сделав паузу, театрально хлопнула дверью. Давно шатавшееся в дверном окошке цветное мозаичное стекло вылетело и вдребезги разбилось. Этот звук, казалось, напрочь разбил сердце аптекаря. Он застонал и присел на пол.
Все это время за происходящим наблюдал помощник аптекаря, молодой парнишка лет восемнадцати. Он подбежал к боссу, приподнял его и потащил за прилавок. Потом оглянулся на разбитую стеклянную дверь и в сердцах произнес:
— Вот ведь старая стерва!
Старуха, словно вампир, насытившийся свежей кровью, счастливая и окрыленная, проматывая, как кинопленку, весь свой монолог, который можно было смело назвать «изъятие души дьяволом», благополучно добралась до дома.
Начинало темнеть. Подойдя к воротам, она вдруг резко остановилась.
«Гнусный Бен» — было написано на воротах. Она оглянулась, ожидая еще какого-нибудь подвоха, потом провела ладонью по написанному. Это был мел. Она быстро начала его стирать.«Наверное, опять подлые мальчишки шалят», — подумала старуха. Какая-то ядовитая мысль пришла в ее голову, она сжала губы, и злорадно их искривив, хмыкнула, но этого никто уже не увидел — опускалась ночь.
Старуха зажгла свечу, села за столом у зеркала. Прижмурив едкие, глубоко сидящие в черепе и обрамленные морщинами глаза, она долго смотрела на свое отражение. «И что он так разошелся?» — спросила она свое отражение.«Что за люди пошли. А на вид и не скажешь, крепыш такой. Да, да, да, а нервы у него ни к черту. Так скоро посмотришь — и общаться не с кем будет. Вот ведь хорошо, что мне встретился это старый проходимец Эштон, или как там его? Врет, поди, гад, что» Эштон«, халдей какой-то. Ну, впрочем, бес с ним».
Старуха вытянула из ящика стола альбом с фотографиями. «А не устроить ли мне сегодня вечер воспоминаний? До полуночи еще далеко».
Она листала альбом, комментируя вслух.
— Ах, какая славная крошка, какая лапочка. А здесь — еще совсем мелюзга, а какой характер просматривается. Вот школа. Умница, не то, что все эти рожи… Колледж. Ну, здесь и вовсе все славненько… Или вот, свадебные снимки — угораздило же… Это я на работе, в кругу, так сказать, коллег — пропали они пропадом, упыри тупоголовые… Это с соседом Фрэнком — дурак, каких свет не видывал. Вот достанется же родня — полные идиоты… Знакомые, соседи — скоты и выродки. Как жить утонченному человеку среди своры этих ублюдков? Иногда даже хорошо, что встречаются такие Эштоны… Старуха окончила свой нудящий монолог, брезгливо отшвырнула фотоальбом.
Часы, стоящие на камине, пробили двенадцать раз. «Вот и времечко пришло», проговорила она и взглянула в зеркало.
Оттуда на нее смотрела невиданной красоты девушка.
— Господи, как же я хороша! — произнесла теперь уже девушка-старуха. Несколько минут она никак не могла наглядеться на себя: трогала руками щеки, губы, провела ладонью по плечам и с совершенно счастливой улыбкой, адресованной исключительно себе, задула свечу и отправилась спать. В камине догорал огонь, его последние отблески изредка освещали стену, на которой висел портрет Бена Гава, того самого, который только что отправился спать.
Да, Бен Гав, он же девушка-старуха. Дело со всей этой чертовщиной закрутилось тогда, когда на прошлой неделе Бен был в аптеке.
Огромный разъяренный аптекарь-шар выкатился из-за прилавка и со стеклянными, пылающими ненавистью глазами-прожекторами грозовой тучей навис над всего лишь за минуту ставшей ему такой омерзительной старухой. На секунду воцарилось подозрительное молчание, которое бывает перед страшным ненастьем. На физиономии старухи сначала заиграло сладкое злорадство — она добилась-таки своего — выбила из колеи такого всегда спокойного и уравновешенного аптекаря. Но следом ее посетила и другая мысль: дело для нее может закончиться плачевно.
— Вон, пошла вон… — прохрипел аптекарь; в левом глазу его лопнул сосуд, образовав яркую звездочку. Видно было, что давление у него зашкаливает, а пульс скоро пробьет кожу на взмокших висках. Он схватился рукою за сердце и всхлипнул. Старуха, видя свой полный триумф, осознав, что гроза прошла мимо и враг повержен, торжественным шагом направилась к двери и, обернувшись, добила слабонервного аптекаря:
— А еще я пожалуюсь в медицинский лицензиат, чтобы там разобрались, кому следует выдавать разрешение на торговлю.
И она, сделав паузу, театрально хлопнула дверью. Давно шатавшееся в дверном окошке цветное мозаичное стекло вылетело и вдребезги разбилось. Этот звук, казалось, напрочь разбил сердце аптекаря. Он застонал и присел на пол.
Все это время за происходящим наблюдал помощник аптекаря, молодой парнишка лет восемнадцати. Он подбежал к боссу, приподнял его и потащил за прилавок. Потом оглянулся на разбитую стеклянную дверь и в сердцах произнес:
— Вот ведь старая стерва!
Старуха, словно вампир, насытившийся свежей кровью, счастливая и окрыленная, проматывая, как кинопленку, весь свой монолог, который можно было смело назвать «изъятие души дьяволом», благополучно добралась до дома.
Начинало темнеть. Подойдя к воротам, она вдруг резко остановилась.
«Гнусный Бен» — было написано на воротах. Она оглянулась, ожидая еще какого-нибудь подвоха, потом провела ладонью по написанному. Это был мел. Она быстро начала его стирать.«Наверное, опять подлые мальчишки шалят», — подумала старуха. Какая-то ядовитая мысль пришла в ее голову, она сжала губы, и злорадно их искривив, хмыкнула, но этого никто уже не увидел — опускалась ночь.
Старуха зажгла свечу, села за столом у зеркала. Прижмурив едкие, глубоко сидящие в черепе и обрамленные морщинами глаза, она долго смотрела на свое отражение. «И что он так разошелся?» — спросила она свое отражение.«Что за люди пошли. А на вид и не скажешь, крепыш такой. Да, да, да, а нервы у него ни к черту. Так скоро посмотришь — и общаться не с кем будет. Вот ведь хорошо, что мне встретился это старый проходимец Эштон, или как там его? Врет, поди, гад, что» Эштон«, халдей какой-то. Ну, впрочем, бес с ним».
Старуха вытянула из ящика стола альбом с фотографиями. «А не устроить ли мне сегодня вечер воспоминаний? До полуночи еще далеко».
Она листала альбом, комментируя вслух.
— Ах, какая славная крошка, какая лапочка. А здесь — еще совсем мелюзга, а какой характер просматривается. Вот школа. Умница, не то, что все эти рожи… Колледж. Ну, здесь и вовсе все славненько… Или вот, свадебные снимки — угораздило же… Это я на работе, в кругу, так сказать, коллег — пропали они пропадом, упыри тупоголовые… Это с соседом Фрэнком — дурак, каких свет не видывал. Вот достанется же родня — полные идиоты… Знакомые, соседи — скоты и выродки. Как жить утонченному человеку среди своры этих ублюдков? Иногда даже хорошо, что встречаются такие Эштоны… Старуха окончила свой нудящий монолог, брезгливо отшвырнула фотоальбом.
Часы, стоящие на камине, пробили двенадцать раз. «Вот и времечко пришло», проговорила она и взглянула в зеркало.
Оттуда на нее смотрела невиданной красоты девушка.
— Господи, как же я хороша! — произнесла теперь уже девушка-старуха. Несколько минут она никак не могла наглядеться на себя: трогала руками щеки, губы, провела ладонью по плечам и с совершенно счастливой улыбкой, адресованной исключительно себе, задула свечу и отправилась спать. В камине догорал огонь, его последние отблески изредка освещали стену, на которой висел портрет Бена Гава, того самого, который только что отправился спать.
Да, Бен Гав, он же девушка-старуха. Дело со всей этой чертовщиной закрутилось тогда, когда на прошлой неделе Бен был в аптеке.
Страница 1 из 5
