Шум

Предупредить надо.

Когда Даня в его жизни появился, Григорий подумал — вот оно, новый отрезок пути. Теперь уже ничто не мешает принимать милость Божию. Впитывать мудрость. Простым вещам радоваться. Покою. Миру на земле. И прекрасному пению. Второе из чудес на этой земле, что его счастливым делали. Первое — красота линий да красок, художниками воплощенная. Второе — пение мальчоночье. С ангельским он его уже не сравнивал, не стоит Бога гневить. Но ведь сколько в этом пении того, что будит все силы сердечные! Зажигает внутри неопалимую купину. Вот что его тянет к Данечке. «Проблемы», «искус обращения», «убийства», «нежить привечаете»… Сорца не прав. Греховного в их общении — столько же, сколько в каждом из разговоров с обычными людьми. Можно ли осуждать, не заглянув в тайники чужого сердца? Вот и здесь. Данечка не так плох, как казаться хочет. Это его испортило окружение. Опекун, не к ночи имя его будет помянуто, Иуда сребролюбивый. От него жестокость, от него разгул. Григорий его только пару раз издали видел, но от безумного огонька в глазах шарахнулся. В руках этого дельца Даня игрушка, хотя сам Данечка и думает иначе. Считает, что командует им. Ан нет, этот проныра одержим своими целями, корыстью или ещё чем.

Сам по себе, сидя в кресле в доме Григория, Даня мудр и грустен. Выходки его — от раздражения на мир, на таких существ, как этот Сомтоу, что его окружает. Потому и тянется к Григорию. Они друг друга понимают. Лучше понимают, чем то опекуну удаётся.

Не будь этого нехристя, иначе бы всё было. Достанься Даня Григорию… Да какой там, что за смешные мечты. Это оттого, что своих детей Бог не дал. Сначала не на что и некогда было их подымать, потом — сдобная искусительница, потом сожаления, нежелание на других и мельком смотреть, а там уж как-то и поздно стало, стыдно о ребёнке мечтать. И вот ему подарок — дитя, которое уже впрок набралось мудрости, которое без его присмотра не пропадёт. Не нужно беспокоиться, что умрёшь, а малого не подымешь. Равный, старший и младший в одном лице. Разве не подарок… Сорце всё путает. Какие у Григория могут быть нечистые мотивы? Обращение — на это и намекать смешно. Не нужно ему от Дани обращения. Кому оно надобно на седьмом десятке? Людей только смешить… вампиров то есть… Нет, ему немного требуется. Огонь поддерживать. Чтобы наконец зажить во всю ширь души. Вдохнуть — и не сдерживаться. С одной стороны вечность святая, с другой — вечность воплощённая. Жгучая. Магнитом. Что его дни без Дани? Горение ровное. От голоса же мнимо ангельского — костёр яркий. Так и нужно.

Предупредить надо.

Хорошо, что сразу не разобрал, в чём Сорца обвиняет, тупо кивал, тупо каялся. Да, виновен, да, бес попутал. Своим мыслям внутренним кивал. Чушь какую-то городил.

Сейчас он Данечку спросит. Рядом с ним легко разберётся. Огородит его, растормошит себя — всё как всегда. Может, стоит поехать вслед за ним? Что его держит тут, при церкви? Давно уже прожил домоседом. Отдыхал от прошлого перекати-поля. Долго пришлось отходить. Но теперь… Теперь снова внутри есть искра. Уже не по нужде, а по зову сердца. Уйти из-под чужой пяты. Не будут ему указывать, на испуг его не взять. «Якшаться с вампирами — это всегда приводит к смерти».

Грешно так говорить.

На секунду промелькнуло отрезвляющее: «А ну как прав этот иезуит недоделанный?» Может, впрямь, одурманило? Отыскать батюшку Никифора, попросить об исповеди… Но ведь и без того — душа горит ярко.

У квартиры Дани повезло. Окна ещё темнели. Григорий изготовился ждать, ёжась в ночной прохладе. Прошёлся до угла и обратно. Снова до угла. И вдруг он — навстречу. На удивление — один. Опекуна нет рядом. Никого нет. Улизнул, значит, от своей свиты. За ним теперь всё время они увиваются.

— Данечка! Хорошо как! А я тебя как раз подкарауливаю!

— Завтра. Давай завтра, — отмахнулся Даня.

Григорий умильно подумал: а ведь как на улицах-то ночных никто не озаботится, что парнишка один делает? Никто и не побеспокоился, поди… Люди — странные. Он так и не понял, как не примечают они, что чудо-мальчик не взрослеет? Не первый год на сцене.

— Погоди… Важно это… — Некогда.

Глаза, холодные по-змеиному. Не Данечка, а Донасьен.

— Со мной такое приключилось… Но я — ладно, что мне, старику, сделают, а это и тебя касается… — Поговорим завтра, обещаю.

— Да, конечно, но… Я ещё спросить хотел… — растерянно забормотал Григорий.

Примолк. Вопрос куда-то растворился от неожиданной холодности, не успев толком оформиться. А Даня усмехнулся, как это умел. Молча изобразил поклон и пошёл прочь.

Григорий спохватился, когда Даня уже почти достиг дверей. И отчаянно заторопился вслед.

Странно, но всё ему благоприятствовало. Ведь Даня мог, сбегая от шарканья позади себя, чуть прибавить шаг — и он бы, запыхавшись, безнадёжно отстал. Но нет. А в Григория как вдохнули чужие силы. Потому, что не хотел отпускать.