Концепция: Образ двухсотлетнего мужчины в теле подростка. Тема парадоксального единства невинности и жестокости. Противоестественная и разрушительная красота.
Добавить в моё избранное
84 мин, 47 сек 12522
Не допил ещё. Ответа не дождался. Какого? Да самого главного.
Он успел и догнать, и схватить за рукав. А дальше вышло нелепо и скоро. Даня, его Данечка, отмахнулся презрительно. Стряхнул с себя, как муху. Григорий пошатнулся, только самозванная трость и спасла от падения, хотя иссохшее дерево затрещало оглушающе. Палка переломилась. В душе тоже что-то переломилось. И рука сама взлетела. Вслед за обидой. Та, в которой Григорий ещё сжимал острощепый обломок.
А сразу после удара, что пришёлся в самое сердце и оставил после себя кучку пепла, ощутил и в своём сердце такой же. «Упустил! Шанс свой ты упустил! Жизнь всю упустил! Своими руками»… — сжалось в нём. Вспомнил сразу и отца Иоанникия, глаза его бездонные, укоризненные. И сахарный купол церкви в Бизерте. И ещё что-то родное, но неузнанное. Смазанное, оранжевое, гулкое. Из совсем детства, похоже. На губы навернулось слово. Григорий упал на колени возле замурзанной урны. Ухватился. Обнял руками. Из неё струился дымок от тлеющего окурка. Тающий, как угасающее навеки сознание.
— Ты снова прокололся, — сказала урна недовольно.
— Ну, что с тобой поделаешь… Поехали дальше.
«1922-2030. Уму непостижимо, какое бюро ритуальных услуг согласилось выбить такие даты. Очевидно, работает, как наше».
Сморщенная рука потянулась к цифрам. Последние две — чуть темнее, и вот здесь, на стыке, видна трещинка. Пусть думают, что шутники (гнутый рог им в подреберье) нарочно подменили. Немногие видели, как граблерукие могилокопы, выгружая из машины, уронили надгробье, сколов такую важную часть. БВУ — лишние нервы, чурбанам безруким — расходы на восстановление, а ему, Арнольду, — в коллекцию новый экспонат.
Да, он был коллекционер. Не ярый, не заядлый — с изощрением. С детства (того, о котором помнил крайне мало) Нольде не понимал страха людей перед захоронениями. Ему, напротив, было крайне интересно, что происходит там, под крышкой гроба, когда неравномерным дождём начинают стучаться в неё, разбиваясь, комья земли. Вместе с другими мальчишками он сопровождал процессии, но не выходил за пределы улицы. С жадным вниманием слушал рассказы старших, но не мог сам наблюдать… пока не умер внезапно папа Карл. Тогда, в сырое пасмурное утро, он впервые попал на кладбище. И уходя, тайком от рыдавших мамочки, тёти и ещё какой-то родни, утащил с собой найденный неподалеку осколок кости с тремя великолепно сохранившимися зубами. Собачьей, вероятно. Неделю носил в кармане куртки, пугал врагов с соседней улицы. Даже одной девчонке перепало. Впрочем, угрызений совести по данному вопросу он не испытывал никогда: эта щуплая курица всегда называла его не иначе как Ноль, на что не имела абсолютно никакого права. Клабдищенский талисман (а Нольде не преминул сочинить про него жуткую историю) стал первым лотом в его коллекции. Потом последовал засохший почти сразу цветок с могилы мамы, кусок отколовшегося от оградки дерева, закаменевшая в белой краске кисть маляра, чей-то пропитанный слезами и испачканный в земле платок… Арнольд Карлович редко бывал на похоронах. Зато когда бывал — не уходил без улова. Каждая новая смерть (близких, а потом и чужих) людей приносила в его КСВЖ (Коллекцию свидетельств вечной жизни — как он любовно называл ее) очередную ценность. И последней, доставшейся три с половиной года назад, стали две мраморные цифры.
«Эх ты, бюллетень запорченный», — вздохнул он, касаясь холодного камня вечнохолодной рукой. Излюбленное ругательство, смысл которого тщетно силились понять непосвященные (настолько в разных ситуациях оно применялось), впервые прозвучало с сожалением, пусть даже только в голове. — Притворился буквой да в алфавит полез… Ан там — математика«.»
Вампир прикрыл глаза, позволив пальцам самим найти имя. Сотни раз виденное на обложке дел — никогда не бывшее таким ощутимым, рельефным. Ха, О, Эф, Эф, Эм, А, Эн, Эн… Последняя с выщерблинкой — тоже досталось от голодранцев прикладбищенских, киселя им в пуп. За что их только кормят.
Арнольд Карлович очень уважительно относился к любой работе, а особенно — к своей, требующей недюжинного ума, практичности и трудолюбия в пересчете на неведомые ему достижения цивилизации. Старый бюрократ (ещё одно любимое словечко, воспринимаемое исключительно как похвала и потому никогда, даже невзначай, не срывавшееся с выбеленных временем, сморщенных губ) не понимал, как можно делать что-то nachlässig. Именно из-за ненадлежащего отношения к своим обязанностям бывшее практически его домом Бюро сейчас в куда более бедственном положении, чем глупец Сэм.
Он скорбно оглядел идеально ровную грань, очерчивающую мраморный полукруг, и снова вздохнул: «Тебе хотя бы урну дали. Прочную, удобную: сыпь — не хочу. А я вот с этим теперь, и пристроиться негде». Левой рукой Арнольда всё это время удерживал, уперев картонным углом в бок, неудобную коробку, в которой вместе с личными заметками, тетрадями и ручками-карандашами, а также разложенной по более мелким емкостям КСВЖ, — на самом дне, спрятавшись под слоями бесценного канцелярского хлама, затаились два новых трофея.
Он успел и догнать, и схватить за рукав. А дальше вышло нелепо и скоро. Даня, его Данечка, отмахнулся презрительно. Стряхнул с себя, как муху. Григорий пошатнулся, только самозванная трость и спасла от падения, хотя иссохшее дерево затрещало оглушающе. Палка переломилась. В душе тоже что-то переломилось. И рука сама взлетела. Вслед за обидой. Та, в которой Григорий ещё сжимал острощепый обломок.
А сразу после удара, что пришёлся в самое сердце и оставил после себя кучку пепла, ощутил и в своём сердце такой же. «Упустил! Шанс свой ты упустил! Жизнь всю упустил! Своими руками»… — сжалось в нём. Вспомнил сразу и отца Иоанникия, глаза его бездонные, укоризненные. И сахарный купол церкви в Бизерте. И ещё что-то родное, но неузнанное. Смазанное, оранжевое, гулкое. Из совсем детства, похоже. На губы навернулось слово. Григорий упал на колени возле замурзанной урны. Ухватился. Обнял руками. Из неё струился дымок от тлеющего окурка. Тающий, как угасающее навеки сознание.
— Ты снова прокололся, — сказала урна недовольно.
— Ну, что с тобой поделаешь… Поехали дальше.
«1922-2030. Уму непостижимо, какое бюро ритуальных услуг согласилось выбить такие даты. Очевидно, работает, как наше».
Сморщенная рука потянулась к цифрам. Последние две — чуть темнее, и вот здесь, на стыке, видна трещинка. Пусть думают, что шутники (гнутый рог им в подреберье) нарочно подменили. Немногие видели, как граблерукие могилокопы, выгружая из машины, уронили надгробье, сколов такую важную часть. БВУ — лишние нервы, чурбанам безруким — расходы на восстановление, а ему, Арнольду, — в коллекцию новый экспонат.
Да, он был коллекционер. Не ярый, не заядлый — с изощрением. С детства (того, о котором помнил крайне мало) Нольде не понимал страха людей перед захоронениями. Ему, напротив, было крайне интересно, что происходит там, под крышкой гроба, когда неравномерным дождём начинают стучаться в неё, разбиваясь, комья земли. Вместе с другими мальчишками он сопровождал процессии, но не выходил за пределы улицы. С жадным вниманием слушал рассказы старших, но не мог сам наблюдать… пока не умер внезапно папа Карл. Тогда, в сырое пасмурное утро, он впервые попал на кладбище. И уходя, тайком от рыдавших мамочки, тёти и ещё какой-то родни, утащил с собой найденный неподалеку осколок кости с тремя великолепно сохранившимися зубами. Собачьей, вероятно. Неделю носил в кармане куртки, пугал врагов с соседней улицы. Даже одной девчонке перепало. Впрочем, угрызений совести по данному вопросу он не испытывал никогда: эта щуплая курица всегда называла его не иначе как Ноль, на что не имела абсолютно никакого права. Клабдищенский талисман (а Нольде не преминул сочинить про него жуткую историю) стал первым лотом в его коллекции. Потом последовал засохший почти сразу цветок с могилы мамы, кусок отколовшегося от оградки дерева, закаменевшая в белой краске кисть маляра, чей-то пропитанный слезами и испачканный в земле платок… Арнольд Карлович редко бывал на похоронах. Зато когда бывал — не уходил без улова. Каждая новая смерть (близких, а потом и чужих) людей приносила в его КСВЖ (Коллекцию свидетельств вечной жизни — как он любовно называл ее) очередную ценность. И последней, доставшейся три с половиной года назад, стали две мраморные цифры.
«Эх ты, бюллетень запорченный», — вздохнул он, касаясь холодного камня вечнохолодной рукой. Излюбленное ругательство, смысл которого тщетно силились понять непосвященные (настолько в разных ситуациях оно применялось), впервые прозвучало с сожалением, пусть даже только в голове. — Притворился буквой да в алфавит полез… Ан там — математика«.»
Вампир прикрыл глаза, позволив пальцам самим найти имя. Сотни раз виденное на обложке дел — никогда не бывшее таким ощутимым, рельефным. Ха, О, Эф, Эф, Эм, А, Эн, Эн… Последняя с выщерблинкой — тоже досталось от голодранцев прикладбищенских, киселя им в пуп. За что их только кормят.
Арнольд Карлович очень уважительно относился к любой работе, а особенно — к своей, требующей недюжинного ума, практичности и трудолюбия в пересчете на неведомые ему достижения цивилизации. Старый бюрократ (ещё одно любимое словечко, воспринимаемое исключительно как похвала и потому никогда, даже невзначай, не срывавшееся с выбеленных временем, сморщенных губ) не понимал, как можно делать что-то nachlässig. Именно из-за ненадлежащего отношения к своим обязанностям бывшее практически его домом Бюро сейчас в куда более бедственном положении, чем глупец Сэм.
Он скорбно оглядел идеально ровную грань, очерчивающую мраморный полукруг, и снова вздохнул: «Тебе хотя бы урну дали. Прочную, удобную: сыпь — не хочу. А я вот с этим теперь, и пристроиться негде». Левой рукой Арнольда всё это время удерживал, уперев картонным углом в бок, неудобную коробку, в которой вместе с личными заметками, тетрадями и ручками-карандашами, а также разложенной по более мелким емкостям КСВЖ, — на самом дне, спрятавшись под слоями бесценного канцелярского хлама, затаились два новых трофея.
Страница 14 из 25
