Шум

Художественными талантами она никогда не блистала, а тут вдруг как будто что-то водило её рукой. Рисунок получился острым и злым. К несчастью, объект сатиры оказался у увлёкшейся Элизабет за плечом. Ещё, пожалуй, удивительнее, что от громоподобного вопроса: «Что это у нас тут?», она не испугалась, а хладнокровно опрокинула чернильницу на тетрадь. И глядя, как фиолетовая темень захватывает узнаваемый силуэт и скрывает под собой тонкие линии, дерзко ответила: «Простите, кажется, это клякса. Уродливая клякса».

Может быть, несколько таких случаев и подготовили отца к её решению стать врачом. Или то, что мама всю Вторую Мировую трудилась в Женской добровольной службе, не покладая рук, не жалея сил, хотя до того была оранжерейным цветком, голубой кровью. А может, Джон Трюи, насмотревшийся во время войны на кровь и оторванные конечности, втайне надеялся, что стоит дочери увидеть неприглядность выбранной профессии, она отступится. Это занятие не для девушки. Свой первый надрез скальпелем Элизабет сделала так, словно всю жизнь рисовала остриём по человеческой коже. И преподаватели, скептически относившиеся к упрямой круглолицей студентке, скоро поменяли своё мнение. Элизабет Трюи обещала превратиться в превосходного хирурга.

Она ступила на землю Египта одновременно с высадкой британского десанта. В Лондоне уже вовсю шли дожди, а Порт-Саид полыхнул на неё сухим жаром. Бедные пальмы сиротливо утыкали берега знаменитого канала. Фото его не сходили с газетных страниц последние несколько недель. Вживую он был пастельно-бледен, как выцветшая старая литография, проложенная папиросной бумагой.

За границей лагеря проходилось острой косой разрушение. Вернулись из дальних уголков памяти картины разбомблённого Лондона. Обращаясь в руины, что викторианские особняки, что арабские дома с витыми колонами становились одинаково унылой россыпью камней. Вода из разбитых труб хлынула на мостовые. Посреди запруженных улиц айсбергами высились диваны, кресла, шкафы. Люди таскали узлы с пожитками. Крались повозки, неведомо куда волочившие уцелевший скарб. Безоблачность неба сменили чёрные тучи от горящих нефтехранилищ, будто бы даже погоду войска привезли с собой. Всё это мелькало за стеклом военного джипа быстро, а отпечатывалось в памяти надолго. Особо застряло несколько картинок. Пожилая женщина, с огромной корзиной пряжи, отдыхающая посреди груды битого кирпича. Территория союзников. На земле, припечатанное по углам камнями, расстелено было полотнище французского флага. Цвета поблекли из-за тонкого слоя вездесущего песка. Элизабет подумала, что ещё несколько часов — и ветра вернут помеченную территорию исконным жителям, сравняв метку цветом с землёй. Отец рассказывал ей про Сопротивление, товарища-француза, которого, уже накануне победы, убило на месте осколком, про красивейшие поля и деревеньки. Она всегда хотела побывать во Франции. А оказалась здесь, в Египте.

Никого из тех, кто знал, это уже не удивило. Она успела приобрести репутацию человека, идущего к цели напролом. Женщина, которая оставалась на ногах тогда, когда других уже укладывала обессиленными усталость. Женщина, чья рука и самообладание в операционной были твёрже, чем у её коллег-мужчин. Женщина, которая предложила новый метод оперирования. Мало кто решался с ней спорить.

Далёкий гул сместился. Сделал шаг к ней по пустыне, ближе. Очередной «Вампир»? Элизабет тоже наконец шагнула — вглубь палатки. И сразу же перестала думать о тенях, которые могут пронестись над головой и обрушить на неё смерть.

Она наблюдала за раненым уже два дня. Никому из её подопечных не доставалось столько внимания. Именно она настояла, чтобы его перевели в эту палатку. Отдельно от остальных. Ей не задали вопросов, потому что уже списали его негласно в покойники. Обгоревшее тело, отсутствующий пульс. Только слабое движение и выдало жизнь. При нём не нашлось документов. Запрос командованию ничего не дал — в Королевской морской пехоте знали пропавших наперечёт. Скорее всего, гражданский. Чем занимался он в готовом вспыхнуть волнениями Порт-Саиде? Здесь было чем поживиться археологам, да и не готовы оказались европейцы так сразу отступиться от десятилетиями остававшегося за ними города.

Медсестра вопросительно глянула на неё, ожидая указаний.

К этой девушке Элизабет так и не привыкла. И никак не могла запомнить её имени. Смуглая, быстроглазая, та сменила прошлую медсестру, бледненькую и двигающуюся неуверенно, словно под действием снотворных.

Элизабет отрицательно качнула головой, давая понять, что заглянула просто так. Проведать. Помощь не нужна, ты свободна. Со своей дружелюбно-загадочной улыбкой медсестра неслышно вышла.

Раненый не был красив или юн. Он выглядел как обычный уставший человек, сдавленный слишком сильно объятиями войны. Усталость придавала ему суровость, которая тут же оборачивалась уязвимостью. Усталость же стояла в блёклых глазах. Когда его привезли, Элизабет была уверена: он мёртв или вот-вот умрет.