Шум

Черты лица уже заострились. Но кое-что было непостижимо. Доставившие его в госпиталь не поставили бы и гроша ломаного на то, что он продержится хотя бы до вечера. Формальный укол обезболивающего и перевязка напоминали больше отходную молитву, чем медицинскую помощь. Он продолжал тянуть нить жизни дальше. Более того — раны стали исчезать. Нет. Они… Элизабет не поверила своим глазам, когда на следующий день пришла менять повязку. Такого на её памяти не было. Изничтоженная огнём плоть за ночь — вернулась. Язвы и рытвины выровнялись. Обугленные ткани словно отряхнулись от пепла.

Она перевела своего неопознанного пациента в эту палатку, подальше от остальных. Никому ничего не сказала.

Это была её тайна.

На щеках заплясал непривычный жар. Словно бы это её опалило, не его. Или словно она делала что-то преступное. Именно поэтому, из-за странного ощущения недозволенности, она его и спрятала. Не просто так отослала медсестру. Элизабет не могла найти причин для такой скрытности или чувства вины. Он её пациент, это её долг, она действует строго в рамках своих обязанностях.

Он — только её.

На сей раз он был в сознании. Элизабет была уверена, что он может говорить. Она склонилась над ним и заговорила сама.

— Вы слышите меня, я знаю.

Раненый приоткрыл глаза, но смотрел безучастно.

Что ей говорить или делать дальше, Элизабет не знала. Его нельзя упускать из госпиталя. Это единственное, что ясно. Он исчезнет, а она останется ни с чем. Хотя что ей может дать этот полутруп? Или… Будь это возможным, она бы просиживала возле него неотлучно. И ходила с лихорадочным: а если не застанет в следующий раз? Судьба даёт только один шанс. Всегда неожиданно. Промедлил, засомневался — шанс этот уйдёт к другому. Да или нет. Без раздумий. В лицо снова билась весна. Безумная, оголтелая. Сейчас, посреди осенней пустыни, снова плясал давний искус, застигший её пятнадцатилетней девчонкой на пороге дома.

Элизабет прошла к столику с инструментами, выбрала скальпель. Он придал ей уверенности и прогнал бурлящий нетерпеливый страх.

— Я знаю, — повторила она. Только теперь говорила уже о другом.

Пациент повернул слегка голову Промелькнула предыдущая жизнь. Какие-то мелочи. Круглая шляпная коробка, в которой они хранили документы. Отбитый у фарфорового слона хобот — выскользнул у пятилетней Элизабет из рук. Одуряюще скучные занятия по географии, когда она думала: не слушать бы о дальних странах, а побывать в них. Покупка чулок. Вечер, проведённый у радиоприёмника, — забравшись с ногами в кресло, она подпевала хрипловатой мелодии.

— Мы с вами можем договориться. К моему мнению прислушиваются, поэтому я смогу обеспечить… Он вдруг сделал движение, намереваясь сесть. По этому движению было понятно: сейчас он спустит ноги, попытается встать. Глаза без искринки её отвергали. В них была та же ирония, тот же усталый скепсис, с которым на неё смотрели вначале преподаватели.

Элизабет приставила скальпель к его шее. Чётким рассчитанным движением хирурга.

— Нет. Ты не уйдёшь просто так!

Пальцы больно сдавило. Вывернуло.

Она ощутила боль уже после того, как увидела кровь, хлынувшую на простыни. Холод скальпеля, обернувшегося против неё, сменился жаром, как ошейник. Она прижала руку к шее. Врач в ней принялся просчитывать действия, которые она должна предпринять при такой ране. Действия, которые она предпринять не сможет. А та часть её, что не была врачом, забилась в ярости, припоминая остальное, не увиденное в первую вспышку. Было и другое, помимо шляпных коробок. То, что она забыла. Элизабет удивлённо шевельнула губами, пытаясь произнести воскресшее имя.

Женщина в одеждах медсестры стояла на пригорке сразу возле палатки, когда обвитый бинтами пациент показался на пороге. Она была терпелива и стала свидетелем зрелища более впечатляющего, чем всё, виденное войсками за последнюю неделю. Жаркое египетское солнце коснулось пошатнувшейся фигуры, окатило пламенем. Мгновенно взвившийся столп огня, не давший шанса даже на вскрик. Нет, они не найдут останков. И будут гадать, как удалось едва живому шпиону выбраться из лагеря. Никто не обратит внимания на следы пепла, которые к ночи развеет ветром.

Она разочарованно покачала головой. Усмехнулась. И двинулась прочь. А когда взошла на бархан, то растаяла в воздухе послеполуденной дымкой.

Донасьен лежал на кушетке в кабинете психолога. Ему единственному из всех клиентов Бюро она была по росту, как прокрустово ложе, и подгонять не надо. Каждый раз, когда он являлся сюда для обязательных ежемесячных сеансов, скорее напоминавших отчеты о проведенном времени, он куражился. Издевался, хамил, острил и из какого-то извращенного чувства удовлетворения пытался вывести из себя вечно спокойного собеседника. В этот раз все было не так. Этот мозгоправ, как окрестил его про себя вампир, вдруг задел его за живое, спрятанное где-то глубоко внутри, просящееся наружу и не находящее выхода без посторонней помощи.