Шум

бы вас как те подушки! — вырвалось невольное ругательство. Вообще-то, она дама степенная. Но будешь тут браниться, когда так резко падают сверху! — Уймись, мерзавка!

Девица, которую швырнули на кровать, ещё пыталась сопротивляться, но звонкая пощечина — проверенное средство — заставила её на миг онеметь, а потом задрожать всем телом и… — Как всегда… Не реви! — нет следов дурнее, чем от размазанной косметики.

Девица заерзала, стараясь развернуться лицом вверх.

— Правильно, нечего тут белье портить. И прекрати-и елози-и-ить!

На несколько бесконечно долгих минут спальню поглотила тишина.

— Эй, ты ещё со мной? — острая пружина, пронырнув сквозь ватную набивку, воткнулась плененной гостье в бок. Хитрый приём, которым способна овладеть только пожившая с десяток лет кровать.

— Со мной, — удовлетворенно отметив, как та отдернулась.

— Это хорошо. Жаль, ненадолго.

Девушка вновь забилась пойманной мухой, силясь вывернуться из веревок.

— Да уймись же ты! — усталый скрип одевался раздражением, превращаясь в ворчливо скрежещущий нутряной гул.

— Не трать зря силы. Раньше-то о чем думала? Красиво заработать, быстро и приятно? Много здесь таких мамзелей было. И помоложе, помиловиднее. Все вы летите на звон монет, как на мюсли с медом. А потом бельё липнет. Мычишь. Мычи, раз рот заткнули. Хочешь сказать, «выхода не было»? Всегда есть. Искать надо лучше, с воображением. Но вам, людям, к верным решениям идти то лень, то «некогда», то страшно. Все бы по течению, не напрягаясь, ничем не жертвуя. Отдавать не хотите, себе выбираете, что повкуснее. Любишь, когда тебя в матрас давят, — так не жалуйся. Что? Мало истинных мастеров твоего дела? Ничего, не погибнет профессия — тысячелетия цвела и впредь будет. Один солдат — не потеря. Я-то, конечно, петь люблю, от души так, чувственно, с привзвизгом, переходя на экстаз. Но настоящая радость, настоящая страсть — когда по любви. А твои клиенты — беглецы от проблем, не способные решить их нормально. Нынешний — так вовсе гаденыш оказался, хотя и мелкий. Рассчитываешь на них, лелеешь, а они, из мокрой простыни не выпутавшись, на трон лезут. Вот и будь снисходительной, делай исключения… Слепцы вокруг и дуры вроде тебя. Не подозреваешь, чем эта ночь закончится? Так даже лучше. Надежда — это шанс. А их у тебя не много было… Снова распахнутая дверь, тяжелые шаги. Одним рывком тепло женского тела вырвано из белых морщин измятой простыни. Пресловутая обходительность Уопшота Сомтоу — за милю видать.

«Лучше бы она на мне задохнулась, чем этому неблагодарному на корм. Его бы в её шкуру»… С сожалением скрипнув, пружины замерли в ожидании тишины.

Донасьен обругал себя за то, что пришёл сюда. Вечный ремонт. Затхлый запах. Почти ушедшие в темноту росписи. Попытки Григория что-то ему втолковать. Старика то и дело заносит. Входит в роль проповедника.

Он помнил первую встречу. Как Григорий захлопотал вокруг него, предложил — так по-русски — чаю. После его ответа на вопрос «Как звать-то тебя?» закивал и нежно пробормотал:«Данечка, значит, по-нашему». Сколько потом Донасьен ни морщился, пытаясь отбрыкаться от этого имечка, старик упрямо сюсюкал: «Даня». Как с настоящим ребёнком. Хотя они оба знали, что это не так.

На концерты он Григория не звал. Близко к себе не подпускал. Но продолжал приходить. Иногда они ограничивались молчанием. Лучше всего удавались отвлечённые разговоры, в которых старик начинал наконец-то обращаться к нему серьёзно.

— Ты любишь фрески, я помню, — Донасьен заговорил дружелюбно. Старик сморгнул, приученный к тому, что это не предвещало ничего хорошего.

— Специально для тебя решил пойти на эксперимент.

Донасьен повернулся спиной и резким движением приспустил брюки — так, чтоб Григорию во всей красе предстала жеманная розовая бабочка на правой ягодице. В приливе ожесточения вытатуированная позавчера мастером из подвального салона. Из всех эскизов он выбрал этот, самый пошлый. Дух противоречия. Сделать глупость только для того, чтобы обрубить глупости другого. Григорий всегда к любым рисункам дышал неровно. Тянулся к ним рукой. Будто хотел неосознанно подправить. Потом его корявые пальцы отдёргивались, как обжёгшись. Но сначала по-хозяйски тянулся. Как Донасьен любил музыку, так сторож дрожал над изображениями. А ему хотелось разбить вдребезги и это нелепое восхищение ангельским полудетским голосом, и трепет над каждой картинкой, и гаснущий взгляд, когда старик слышал то, что не хотел слышать.

— Немного не фреска, но тоже искусство, — усмехнулся он, через плечо наблюдая, как вытягивается лицо старика. Понял Григорий, во что его драгоценный Данечка метит, и не просто метит, а попал.

Ребячество. Досадить другому. Оборвать елейные причитания над старыми фотокарточками. Порой он думал, что на него воздействует так юное тело. Иногда он ведёт себя как настоящий подросток.