Шум

— он обернулся к Григорию — его яркие тёмные глаза вспыхнули багряным светом и знакомым мальчишеским азартом ­— к сожалению или к счастью, Григорий не мог разделить это вечное творческое горение. Может быть, причина в старческом теле, а может, в нём с самого начала не было этой искры? Даня принялся расхаживать по каменному подвалу церкви, как всегда, когда придумывал очередную каверзу потерявшимся в его записях смертным и бессмертным. «Что, если Бог — именно такой и есть?» — мелькнуло у Григория, но он поспешно отогнал кощунственную мысль. Нет! Надо верить!

— Мы вернёмся в то время, когда ты был молодым, — помнишь? Я найду тебя в прошлом и подарю бессмертие. Ты не останешься скромным подмастерьем, у тебя будет время, чтобы превратиться в художника самому! Ты же всегда любил живопись — ты сможешь! — манящий голос лился, как песня.

— Ты будешь учиться у великих мастеров всех времён… Я дам тебе возможность стать творцом!

Григорий с усилием стряхнул с себя оцепенение. Он знал, что здесь не было никакого внушения: Дане, чтобы звучать убедительно, не нужна «система перезаписи»… Только вот стоит ли слушать?

Сам Донасьен «творил» без ограничений. И натворил уже столько, что голова шла кругом. Первым делом он отправил в«вечность» своего«опекуна» — того, с чьей помощью создал стереосистему. Оглушил шумом и воткнул в сердце кол. Следующий — Сэм, чтобы никто другой не смог воспользоваться его даром. Видения, как и сам телепат, остались только в записи. А потом вышел новый альбом Дани — посмертный«. И вампиры всего мира один за другим обратились в прах.» Забавный, но лишний шум, — так объяснил Даня своё решение.

— Да и зажились они уже на этом свете«…» То же самое можно сказать про меня«, — подумал тогда Григорий. Он был уверен, что Даня избавится от последнего свидетеля — давно надоевшего старика. Но Даня продолжал приходить в гости и непринуждённо крутить записи своих жертв, с весёлым смехом рассказывая истории из их реальных биографий… словно ему и в голову не приходило, что Григорий может не одобрить массовое… искоренение нежити? По логике вещей, Даню полагалось чуть ли не благословить… Старик обомлел, когда будничный грузовик подвёз к церквушке — восстановленной, между прочим, на деньги всё с того же альбома — ящики урн с пеплом бывших Даниных сородичей.» Мы упокоим их здесь, — объявил благотворитель с трепетом, который показался Григорию несколько наигранным, — похоже, Даня в очередной раз смеялся, но старик давно махнул на издевки рукой.

— Каждый порядочный храм должен иметь при себе солидное захоронение… С прибавлением!«— и обворожительный мальчик отвесил похорошевшей церквушке подозрительно развязный поклон.»

Позже Даня более серьёзным тоном пояснил, что намерен сохранить это место вне перезаписей, чтобы спрятать в подвале храма стереосистему. «Будем считать, что я арендую склад, а ты — сторож», — в своей типичной не слишком почтительной манере обрисовал он ситуацию, и Григорию не осталось ничего другого, как промолчать — то есть, наверное, согласиться.

И вот они здесь… Машина, её создатель и Григорий. В далёкой молодости… да что там! — пару лет назад он бы всё отдал ради такого шанса. Изменить свою жизнь, изменить всё… Разве тот факт, что Донасьен пощадил его — его одного, простого смертного — не говорит о… чём-то?

А что, если и этот разговор — тоже только перезапись?

— Э, теолог-любитель, ты мне голову не морочь, — Даня привычно вмешался в его мысли, косвенно подтверждая догадку.

— Я ведь даю тебе выбор.

— Почему именно мне?

— Твой выбор мне интересен.

— А другим ты давал выбор?

— Сейчас речь о тебе. Срок предложения ограничен — считай, что у мироздания нечто вроде рекламной акции. Бессмертие для всех, кто остался жив, — Даня коварно улыбнулся; его беззаботный цинизм производил довольно зловещее впечатление, о чём он сам не догадывался — хоть какой-то недостаток у этого поразительно прекрасного существа.

— Нет, Даня, — твёрдо сказал старик, напоследок ещё раз обдумав заманчивую перспективу, и спокойно глотнул уже остывшего чаю.

— Ты меня знаешь. Я верю в Бога. Верю, что я и так бессмертен. Это бренное тело, — Григорий поднял огрубевшие, как рассохшееся дерево, руки, — должно обратиться в прах. Но я останусь жить и без твоих перезаписей. Что касается живописи, — он ещё раз с сожалением взглянул на узловатые пальцы, — я не рождён творцом. Наверное, Господь решил, что я недостоин. Я не уверен, что смогу или захочу стать таким, как ты. А ведь прожить бездарностью целую вечность — это не очень-то приятно, правда?

Даня, слушавший — как и всякую попытку Григория пофилософствовать — с лёгким разочарованием на лице, рассеянно усмехнулся.

— Хорошо, — медленно проговорил он, как бы вслушиваясь в свой голос.

— Ты умрёшь естественной смертью… — он на мгновение умолк, словно к чему-то прислушиваясь.