Это случилось где-то восемь лет назад со мной и моим другом (имя я изменю на всякий случай). Также сразу прошу прощения, если ударюсь немного в описание вещей кроме, мне так проще писать, да и потом, сухой сжатый рассказ и читать неинтересно.
Добавить в моё избранное
8 мин, 36 сек 15087
Дело было летом — кажется, июль. Я и мой друг Саня работали на дачах. Работа была физическая и довольно грязная. Мы чистили канавы всеми возможными способами, главное — результат. Мы были пацанье, и деньги нужны всегда. Днем в самое пекло работали, вечером ходили в местный городок на берегу Финского залива. Место райское, особенно летом. Места знакомые и горячо любимые — словом, что там может случиться.
Вот однажды вечером, крепко уставшие, мы решили навестить друга. У него на даче была банька — ох и хороша. (Я тогда жил у Сашки, бани у них на участке не было. В общем, намылись, напарились. Вышли, открыли пиво, закурили, заболтались. Уже темнело помаленьку, пора и честь знать. Поблагодарили, распрощались и пошли в сторону дома.
Идем, болтаем. Усталость как рукой сняло и потянуло на приключения. Саня говорит: «А пошли на море?» Да легко. Ну, мы сразу взяли круто вправо, вышли на тропинку и весело потопали. Путь недолгий, минут сорок, но что нам. Впереди выходные, лето, пиво есть, табачок, веселая компания — короче, идем. А давай споем? Да запросто. Не хочу выпендриваться, но пою я неплохо, а вот Саньке медведь на ухо наступил, лажает вовсю, но держится молодцом и особенно утомляет своими поправками — тут не так надо, там не то, тут повыше«. Критик, блин… Ну и что-то он затянул одну песенку, и у меня почему-то вдруг замигала тревога, не знаю. Стало как-то вдруг не по себе. Он тогда писал стихи, и еще один наш общий товарищ подбирал музыку, и пели. Но я не любил его песни, все про смерть, тоску, боль, предательство и пр. Хотя он был меня старше на 2 года и успел пообжигаться — ну да не суть. Короче, затянул он одну свою балладу про смерть и предательство друга. Я говорю: Саня, хорош. Он: мол, чо, уши кровью плачут? И ржет. Я послал его, но потом пояснил. Мы вообще были не разлей вода тогда, и лишних слов особо и не требовалось. Хотя парень он был куда как странный. В чем вы скоро убедитесь. Короче, Саня вроде понял, утих. Дошли до моря молча, курили.»
Вышли на побережье. Красотища. Где-то там отблески ушедшего солнца, на небе ни облачка. Тишь да гладь, безмятежно. И тут накатила такая легкая грусть вместе с общим умилением. Захотелось взять красивую девушку за руку и бежать по этому пляжу, свернуть в воду. Плескаться, брызгаться, хохотать. А рядом только Саня, и как назло, никого вокруг. Я хмыкнул и давай крутить папиросу, надо ж чем-то заняться. Саня, смотрю, задумался о чем-то тоже. А потом подходит: а давай-ка «Штиль» споем. Меня даже передернуло, песня хорошая,«Ария» на высоте, но вот опять что-то внутри словно против — не надо мол, не пой, пожалеете. Я только начал — мол, не надо, — а Шурик уже затянул. Я проникся — и ка-а-а-а-ак запели ее на все море. Выложились, пропели последний куплет. Саня такой: слушай, а дай-ка мне нож. Я всегда хожу с рюкзаком, а там все необходимое для выживания в случае чего (есть у меня такой пунктик); во всяком случае, без ножа не выхожу. Я дал, он его забрал и поплелся к кромке воды. Присел, что-то чертит. Я достал варган и заиграл. Ушел в себя, вернусь нескоро. Тут меня прервал Саня. Стоит рядом, ладонь сжал, кровь капает на песок, медленно, как в рапиде. Я смотрю на него, а у него глаза шальные, затравленные малость. Я как-то сразу напрягся. Он надо мной стоит, один кулак сжат, в другом нож. Я даже вспотел. Говорю:«Ножик отдай!» Он:«А-А-А-А-А-А-А-А? АААААА!» — и отдает. Я забираю, говорю:«Ты чего руку-то резал, дурак?» А он вместо ответа мне:«А ты чо, мол, не поешь-то?» Я: мол, перепил, что ли? Он уже громче и как-то жалобно:«Блин, если ты не поешь, то кто это?» Я, еще не понимая, говорю:«Да кто его знает?» Встаю, оглядываюсь, вокруг никого — и тишина… Поворачиваюсь, а он сидит на корточках, уши руками зажал и бубнит чего-то. Я его трясу — мол, Са-а-а-ань, Са-а-аня, ты чего там? Саня только плечом дергает и уши еще сильнее зажимает. Потом начинает по голове лупить и орет:«Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь»…. Мне стало реально страшно. Пока я думал чего делать, он вскакивает — и такой: «Слышишь, зовет кто-то! Ребенок кричит!» — и в кусты как ломанется. Я за ним. Он как шальной носится по кустам, кого-то зовет, матерится. Падает, вскакивает, опять ломится. Меня начинает потряхивать. Сам-то я ничего, естественно, не слышу, и оттого еще жутче. Раньше я за ним такого не замечал — нет, он, конечно, парень странный, но так доселе не исполнял. Короче, надоело немного, я говорю: пошли-ка. Хватаю его за руку и силой тащу поближе к берегу. Еще не пляж, но уже и не лесок. Сел под дерево, снял рюкзак. Открыл еще пиво, скрутил папироску. Закурил и протянул ему вместе с бутылкой. Он кое-как взял и вроде поуспокоился малость. Сидит по-турецки и качается взад вперед, глаза смотрят куда-то сквозь все вообще — короче, неадекват человек. Я быстро развел огонь, ну и на всякий прочел молитву. Все сделал быстро. Сидим у огня, курим. Я его начинаю расспрашивать, что, мол, да как. Он односложно рассказывает:«Я встаю, иду к морю, грустно стало и как-то одиноко.
Вот однажды вечером, крепко уставшие, мы решили навестить друга. У него на даче была банька — ох и хороша. (Я тогда жил у Сашки, бани у них на участке не было. В общем, намылись, напарились. Вышли, открыли пиво, закурили, заболтались. Уже темнело помаленьку, пора и честь знать. Поблагодарили, распрощались и пошли в сторону дома.
Идем, болтаем. Усталость как рукой сняло и потянуло на приключения. Саня говорит: «А пошли на море?» Да легко. Ну, мы сразу взяли круто вправо, вышли на тропинку и весело потопали. Путь недолгий, минут сорок, но что нам. Впереди выходные, лето, пиво есть, табачок, веселая компания — короче, идем. А давай споем? Да запросто. Не хочу выпендриваться, но пою я неплохо, а вот Саньке медведь на ухо наступил, лажает вовсю, но держится молодцом и особенно утомляет своими поправками — тут не так надо, там не то, тут повыше«. Критик, блин… Ну и что-то он затянул одну песенку, и у меня почему-то вдруг замигала тревога, не знаю. Стало как-то вдруг не по себе. Он тогда писал стихи, и еще один наш общий товарищ подбирал музыку, и пели. Но я не любил его песни, все про смерть, тоску, боль, предательство и пр. Хотя он был меня старше на 2 года и успел пообжигаться — ну да не суть. Короче, затянул он одну свою балладу про смерть и предательство друга. Я говорю: Саня, хорош. Он: мол, чо, уши кровью плачут? И ржет. Я послал его, но потом пояснил. Мы вообще были не разлей вода тогда, и лишних слов особо и не требовалось. Хотя парень он был куда как странный. В чем вы скоро убедитесь. Короче, Саня вроде понял, утих. Дошли до моря молча, курили.»
Вышли на побережье. Красотища. Где-то там отблески ушедшего солнца, на небе ни облачка. Тишь да гладь, безмятежно. И тут накатила такая легкая грусть вместе с общим умилением. Захотелось взять красивую девушку за руку и бежать по этому пляжу, свернуть в воду. Плескаться, брызгаться, хохотать. А рядом только Саня, и как назло, никого вокруг. Я хмыкнул и давай крутить папиросу, надо ж чем-то заняться. Саня, смотрю, задумался о чем-то тоже. А потом подходит: а давай-ка «Штиль» споем. Меня даже передернуло, песня хорошая,«Ария» на высоте, но вот опять что-то внутри словно против — не надо мол, не пой, пожалеете. Я только начал — мол, не надо, — а Шурик уже затянул. Я проникся — и ка-а-а-а-ак запели ее на все море. Выложились, пропели последний куплет. Саня такой: слушай, а дай-ка мне нож. Я всегда хожу с рюкзаком, а там все необходимое для выживания в случае чего (есть у меня такой пунктик); во всяком случае, без ножа не выхожу. Я дал, он его забрал и поплелся к кромке воды. Присел, что-то чертит. Я достал варган и заиграл. Ушел в себя, вернусь нескоро. Тут меня прервал Саня. Стоит рядом, ладонь сжал, кровь капает на песок, медленно, как в рапиде. Я смотрю на него, а у него глаза шальные, затравленные малость. Я как-то сразу напрягся. Он надо мной стоит, один кулак сжат, в другом нож. Я даже вспотел. Говорю:«Ножик отдай!» Он:«А-А-А-А-А-А-А-А? АААААА!» — и отдает. Я забираю, говорю:«Ты чего руку-то резал, дурак?» А он вместо ответа мне:«А ты чо, мол, не поешь-то?» Я: мол, перепил, что ли? Он уже громче и как-то жалобно:«Блин, если ты не поешь, то кто это?» Я, еще не понимая, говорю:«Да кто его знает?» Встаю, оглядываюсь, вокруг никого — и тишина… Поворачиваюсь, а он сидит на корточках, уши руками зажал и бубнит чего-то. Я его трясу — мол, Са-а-а-ань, Са-а-аня, ты чего там? Саня только плечом дергает и уши еще сильнее зажимает. Потом начинает по голове лупить и орет:«Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь»…. Мне стало реально страшно. Пока я думал чего делать, он вскакивает — и такой: «Слышишь, зовет кто-то! Ребенок кричит!» — и в кусты как ломанется. Я за ним. Он как шальной носится по кустам, кого-то зовет, матерится. Падает, вскакивает, опять ломится. Меня начинает потряхивать. Сам-то я ничего, естественно, не слышу, и оттого еще жутче. Раньше я за ним такого не замечал — нет, он, конечно, парень странный, но так доселе не исполнял. Короче, надоело немного, я говорю: пошли-ка. Хватаю его за руку и силой тащу поближе к берегу. Еще не пляж, но уже и не лесок. Сел под дерево, снял рюкзак. Открыл еще пиво, скрутил папироску. Закурил и протянул ему вместе с бутылкой. Он кое-как взял и вроде поуспокоился малость. Сидит по-турецки и качается взад вперед, глаза смотрят куда-то сквозь все вообще — короче, неадекват человек. Я быстро развел огонь, ну и на всякий прочел молитву. Все сделал быстро. Сидим у огня, курим. Я его начинаю расспрашивать, что, мол, да как. Он односложно рассказывает:«Я встаю, иду к морю, грустно стало и как-то одиноко.
Страница 1 из 3
