Поездка в Вену, которая изменила жизнь двух молодых людей навсегда.
Добавить в моё избранное
26 мин, 27 сек 19512
Наконец, насытившись друг другом, мы обнимаемся и крепко засыпаем.
Несколько раз за ночь мы одновременно просыпаемся.
— Ты меня любишь?
— Да.
Самолет мы чуть не проспали. Впопыхах собираем вещи, рассчитываемся, вызываем такси. Но нам не страшно, а весело от мысли, что можем не успеть.
— Останемся здесь жить! Будем ходить на мюзикл хоть каждый день! — мечтательно улыбаясь, строит планы Мила.
— Я согласен! Буду фотографировать венские виды и тебя! Уверен, на гонорары можно будет шикарно здесь обедать!
— Раз в неделю? — мы снова счастливо смеемся.
— Давай попросим портье сфотографировать нас вместе — на память!
Серьезный Портье с удовольствием берет мою Лейку, похоже, что он знает толк в хорошей технике. Щелчок — есть кадр. И еще один, для верности. Бережно забирая из его рук фотоаппарат, я первый раз вижу, как он улыбается. Мы вовремя. Успешно проходим все контроли. Самолет еще на земле, а Мила уже спит. До чего приятно осознавать, что в ее усталости есть и моя вина. Ладно, пора подумать и о делах. Первым делом проявить венские пленки. Напечатать для Милы, она просила поскорей для портфолио. Потом списаться с парой знакомых. Вроде они намекали, что может появиться халтура. Вена ударила по карману. И деньги сейчас мне бы очень пригодились. Но ради такой поездки можно разок погорбатиться хоть на нелюбимой репортажке, хоть на предметке.
Спустя пару часов тихонько чмокаю Милу в ушко:
— Соня, Москва за бортом!
— Щекотно! Я совсем не выспалась… — Мила сладко зевает, потягивается и начинает нехитрые сборы. Глядя в зеркальце, чиркает блеском по губам и причесывается.
Снова контроль, багаж, назойливые таксисты на выходе из Шереметьево. Я предлагаю поехать ко мне, но у Милы какие-то дела в городе.
— Приеду завтра сама, на машине. Ближе к вечеру. Готовь фотки и топи камин!
Я живу в Подмосковье, в когда-то престижном дачном поселке, отданном Сталиным в качестве подачки для творческой интеллигенции. «Золотой век» этого места давно миновал. Наше направление оказалось не престижным по нынешним временам. Покосившиеся, полуразрушенные домишки, запущенные участки — ничто не напоминает о том, каким поселок был прежде. Популярное прибежище известных литераторов, художников, режиссеров. Старый, полуразвалившийся клуб на центральной улице явно знавал лучшие времена, когда тут на«капустники» собирались представители советской творческой элиты. А теперь его заняли бродячие псы и по вечерам страшно проходить мимо.
Но мне кажется, что творческий дух витает тут до сих пор. Нигде мне не работается и не творится так легко, как здесь. Мой дом стоит на отшибе. Обустроил в подвале темную комнату, на первом этаже — фотостудию. Бесспорный плюс. Но есть минус — дорога. Тем более с нашими пробками. Прилетел днем, а домой попадаю поздним вечером. Увы, это давно не странно для живущих в Москве и окрестностях. Измотанный настолько, что даже нет сил поесть, — я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.
Старинные напольные часы звучат гулким набатом в моей голове. В полудреме понимаю, что слишком много ударов для раннего утра. Открываю глаза — так и есть полдень. Черт! Ведь хотел встать пораньше, понадеялся на будильник и все равно умудрился проспать. За окном темно и промозгло. Начало ноября — если еще не выпал снег — самое ужасное и депрессивное время в средней полосе России. Особенно в деревне. Только пить или вешаться. Или улетать с журавлиной стаей на юг. Большой город со всеми своими огнями и людскими толпами создает хоть какую-то иллюзию жизни. В деревне же видно умирание — я понимаю, что это засыпание — но как же оно всегда похоже на вечное засыпание — природы. И, кажется, никогда больше не засияет солнце, не пробьется трава, не зацветут цветы, не прилетят птицы. Лишь вороны будут равнодушно каркать над мертвой голой равниной. Мое обычное настроение для нашей осени. Только в детстве, когда каждый новый день приносил радость — независимо от того — светило ли солнце, лил ли дождь, мое настроение было другим. Подростком я начал ненавидеть это время года, его беспросветность и обреченность.
Но сегодня — впервые с детских пор все не так. Сегодня ко мне должна приехать Мила.
Одна эта мысль наполняет мир вокруг радостью и светом. Я даже рад, что сейчас так рано темнеет. Тем уютнее нам будет сидеть в полумраке при свете камина, пить вино, рассматривать фотографии, если успею их напечатать. Пленки уже сушатся после закрепителя.
Нужно поторопиться. Сбегать в наше местное сельпо — купить шампанского, вина, дров для камина. И скорее смотреть пленки из Вены. Не было ли обманчивым то мимолетное чувство, которое посетило меня в Вене — что это моя лучшая съемка. В голове начинает звучать мелодия из мюзикла. Я бросаю еще один взгляд на пленки и понимаю — да, это была моя лучшая съемка. Не каждый способен на такое.
Несколько раз за ночь мы одновременно просыпаемся.
— Ты меня любишь?
— Да.
Самолет мы чуть не проспали. Впопыхах собираем вещи, рассчитываемся, вызываем такси. Но нам не страшно, а весело от мысли, что можем не успеть.
— Останемся здесь жить! Будем ходить на мюзикл хоть каждый день! — мечтательно улыбаясь, строит планы Мила.
— Я согласен! Буду фотографировать венские виды и тебя! Уверен, на гонорары можно будет шикарно здесь обедать!
— Раз в неделю? — мы снова счастливо смеемся.
— Давай попросим портье сфотографировать нас вместе — на память!
Серьезный Портье с удовольствием берет мою Лейку, похоже, что он знает толк в хорошей технике. Щелчок — есть кадр. И еще один, для верности. Бережно забирая из его рук фотоаппарат, я первый раз вижу, как он улыбается. Мы вовремя. Успешно проходим все контроли. Самолет еще на земле, а Мила уже спит. До чего приятно осознавать, что в ее усталости есть и моя вина. Ладно, пора подумать и о делах. Первым делом проявить венские пленки. Напечатать для Милы, она просила поскорей для портфолио. Потом списаться с парой знакомых. Вроде они намекали, что может появиться халтура. Вена ударила по карману. И деньги сейчас мне бы очень пригодились. Но ради такой поездки можно разок погорбатиться хоть на нелюбимой репортажке, хоть на предметке.
Спустя пару часов тихонько чмокаю Милу в ушко:
— Соня, Москва за бортом!
— Щекотно! Я совсем не выспалась… — Мила сладко зевает, потягивается и начинает нехитрые сборы. Глядя в зеркальце, чиркает блеском по губам и причесывается.
Снова контроль, багаж, назойливые таксисты на выходе из Шереметьево. Я предлагаю поехать ко мне, но у Милы какие-то дела в городе.
— Приеду завтра сама, на машине. Ближе к вечеру. Готовь фотки и топи камин!
Я живу в Подмосковье, в когда-то престижном дачном поселке, отданном Сталиным в качестве подачки для творческой интеллигенции. «Золотой век» этого места давно миновал. Наше направление оказалось не престижным по нынешним временам. Покосившиеся, полуразрушенные домишки, запущенные участки — ничто не напоминает о том, каким поселок был прежде. Популярное прибежище известных литераторов, художников, режиссеров. Старый, полуразвалившийся клуб на центральной улице явно знавал лучшие времена, когда тут на«капустники» собирались представители советской творческой элиты. А теперь его заняли бродячие псы и по вечерам страшно проходить мимо.
Но мне кажется, что творческий дух витает тут до сих пор. Нигде мне не работается и не творится так легко, как здесь. Мой дом стоит на отшибе. Обустроил в подвале темную комнату, на первом этаже — фотостудию. Бесспорный плюс. Но есть минус — дорога. Тем более с нашими пробками. Прилетел днем, а домой попадаю поздним вечером. Увы, это давно не странно для живущих в Москве и окрестностях. Измотанный настолько, что даже нет сил поесть, — я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.
Старинные напольные часы звучат гулким набатом в моей голове. В полудреме понимаю, что слишком много ударов для раннего утра. Открываю глаза — так и есть полдень. Черт! Ведь хотел встать пораньше, понадеялся на будильник и все равно умудрился проспать. За окном темно и промозгло. Начало ноября — если еще не выпал снег — самое ужасное и депрессивное время в средней полосе России. Особенно в деревне. Только пить или вешаться. Или улетать с журавлиной стаей на юг. Большой город со всеми своими огнями и людскими толпами создает хоть какую-то иллюзию жизни. В деревне же видно умирание — я понимаю, что это засыпание — но как же оно всегда похоже на вечное засыпание — природы. И, кажется, никогда больше не засияет солнце, не пробьется трава, не зацветут цветы, не прилетят птицы. Лишь вороны будут равнодушно каркать над мертвой голой равниной. Мое обычное настроение для нашей осени. Только в детстве, когда каждый новый день приносил радость — независимо от того — светило ли солнце, лил ли дождь, мое настроение было другим. Подростком я начал ненавидеть это время года, его беспросветность и обреченность.
Но сегодня — впервые с детских пор все не так. Сегодня ко мне должна приехать Мила.
Одна эта мысль наполняет мир вокруг радостью и светом. Я даже рад, что сейчас так рано темнеет. Тем уютнее нам будет сидеть в полумраке при свете камина, пить вино, рассматривать фотографии, если успею их напечатать. Пленки уже сушатся после закрепителя.
Нужно поторопиться. Сбегать в наше местное сельпо — купить шампанского, вина, дров для камина. И скорее смотреть пленки из Вены. Не было ли обманчивым то мимолетное чувство, которое посетило меня в Вене — что это моя лучшая съемка. В голове начинает звучать мелодия из мюзикла. Я бросаю еще один взгляд на пленки и понимаю — да, это была моя лучшая съемка. Не каждый способен на такое.
Страница 6 из 8
