Вериги

Можешь мыться спокойно, тебя никто не будет беспокоить.

— Хорошо. Сейчас приду, минуты через три, — ответил Максим.

В бане Максим, предварительно тщательно заперев за собой на два крючка дверь, снял с себя одежду и положил, в заранее приготовленный пластиковый пакет, старую армейскую рубашку и четки, благословленные ему духовником обители. В его душе уже созрело четкое и ясное для него решение, которое оставалось только лишь довести до своего логического завершения. Сняв вериги, Максим осмотрел свое тело.

«Мда… Зрелище явно не для слабонервных» вздохнул Максим, разглядывая кровавые и гнойные кровоподтеки на своем теле. Понемногу, стараясь не задевать мочалкой свежих язв, Максим помыл свое грешное тело. При снятых веригах, он испытывал самое настоящее блаженство. Тело отдыхало после полуторамесячных ежедневных мук… В душе Максима происходила борьба. Тело, глядя на своего мучителя, кричало:«убери их, я не могу их более терпеть», душа не знала, что делать, а дух молчал.

В большой печали и с почти невозмутимым спокойствием Максим одел вериги на свежевымытое тело, и едва-едва не закричал от сильной и жестоко обжигающей его боли. Вода размыла его гнойные раны и сделала их особо чувствительными к свежим прикосновениям железных вериг.

Максим, выйдя из бани, нашел послушника Олега.

— Олег. Возьми этот пакет и не разворачивая его, отнеси прямо сейчас к схиархимандриту Василию. Он сразу все поймет. Скажи ему, что это я возвращаю ему его вещи.

— Хорошо отнесу, — сказал Олег, — я сейчас как раз к нему иду, — Олег взял у Максима пакет и пошел к о. Василию.

Максим пошел на третий этаж послушнического корпуса к о. Пахомию. Иеромонах Пахомий не был его духовником, но Максим уже привык брать Священническое благословение на все свои самые значительные поступки в жизни и переступить внутри себя через этот навык, он уже почти физически был не в состоянии.

— А, Максим. Заходи, — о. Пахомий был несколько удивлен приходу Максима в столь позднее время, стоял уже очень поздний вечер.

— Да я, батюшка, хотел у вас благословение взять… — не совсем уверенным голосом начал свою речь Максим.

— На что? — о. Пахомий, как всегда, улыбался своей самой простецкой улыбкой. Вот эта-то его простота и придала Максиму смелости и сил.

— Я хочу вериги с себя снять и выбросить их в монастырский пруд.

— Какие вериги? — искренне удивился о. Пахомий.

— Да, духовник обители благословил мне носить вериги, а я утратил к нему доверие. А вериги мои, я их сам сделал, вот хочу с вашего благословения от них избавиться… о. Пахомий немного помолчал. Потом прошел по келье туда и сюда два раза. Потер задумчиво свою бороду и совершенно спокойно сказал.

— Духовного отца себе выбирает по правилам Православной Церкви само чадо, а не духовный отец. Если чадо хочет уйти о своего духовного отца, то никто не имеет права препятствовать ему в этом. Таковы правила Церкви, — потом немного помолчав добавил, — прежде, чем выбрасывать вериги, принеси их ко мне, я хочу на них посмотреть… — Хорошо, батюшка я прямо сейчас их принесу, — сказал Максим и ушел в свою келью.

Когда он принес их о. Пахомию и подал их лежащими в пластиковом пакете, то о. Пахомий не разворачивая пакета просто взял их в левую руку, а правой благословил.

— Тяжелые!

Заключение.

Р. S. Прим. автора: Как-то в одной частной беседе Максим сказал мне с очевидно большой и весьма значительно выстраданной им печалью в голосе.

— Знаешь, Сергей, в чем была моя ошибка, когда я уже окончательно и ясно для себя понял, что духовник нашей обители о. Василий — находился под сильным воздействием духа прелести?!

— В чем? — спросил я, зная, что Максим обычно никогда и ничего не любит говорить просто так для красного словца, и услышал для себя, ошеломивший меня глубиною своей мудрости, ответ.

— Я осудил его, и отвернулся от него всею своею душою на несколько долгих лет. За это Господь оставил меня самого. Я, в течении многих лет потом, очень сильно страдал и мучился от черезмерных демонских искушений, пребывая в полном удалении от мира. Только лишь пройдя сквозь этот невероятно ужасный ад, опытно знакомый только затворникам и отшельникам, я наконец-то начал понимать простой смысл, в общем-то совершенно не сложного христианского милосердия. От грешника, кем бы он ни был, и как бы низко он не падал, не надо отвращаться душою своею, а надо молиться за него и скорбеть за него душой, не взирая ни на свои, ни на его грехи. Ведь мы же христиане и, казалось бы, должны всегда и во всем любить друг-друга, а нами очень часто правит не милосердное ко всем отношение, а тонко гордый, и в глубине своей, ко всем жестокий и лжеправедный ум. Лишь только когда я впервые и совершенно искренне в сердце своем сказал Господу Богу: «ими же веси судьбами, спаси Господи и помилуй схиархимандрита Василия», мои лютые брани начали мало помалу прекращать свое тираническое и жестокое властительство над моею душой!