— В вашем лесу живет какое-то дикое чудовище, — обронил художник Каннингхэм по дороге на вокзал. Это была его единственная реплика за всю поездку, но поскольку все это время непрестанно говорил Ван Хееле, молчание художника было незаметно.
Добавить в моё избранное
10 мин, 0 сек 9285
Когда он отправился на станцию, тетушка хлопотала, чтобы Габриэль-Эрнест помогал ей развлекать детишек из ее класса в воскресной школе за чаем в тот день, Каннингхэм поначалу не высказал готовности к беседе.
— Моя мать умерла от расстройства ума, — пояснил он, — поэтому вы поймете, почему я избегаю подробно останавливаться на чем-либо фантастическом, что я, возможно, видел или думаю, что видел.
— Но что вы видели? — не унимался Ван Хееле.
— То, что, полагаю, я видел, было настолько необычным, что ни один здравомыслящий человек не поверил бы этому. В тот последний вечер, который я провел с вами, я стоял, наполовину скрытый зеленой изгородью, у ворот сада, наблюдая за угасающим закатом. Вдруг я отчетливо увидел скульптурно выступавшую на склоне холма фигуру обнаженного юноши-купальщика, вышедшего, по-видимому, из какого-то близлежащего пруда; он тоже наблюдал за заходом солнца. Его поза была так выразительна, что наводила на мысль о диком фавне из какого-нибудь языческого мифа. Я тут же захотел нанять его в качестве натурщика и через мгновенье окликнул бы его. Но как раз в этот момент солнце исчезло из виду, убрав оранжевые и розовые цвета из ландшафта и оставив его холодным и серым. И в тот же миг произошло нечто поразительное — юноша тоже исчез!
— Что?! Совсем исчез? — спросил возбужденно Ван Хееле.
— Нет, вот это-то и есть самое ужасное, — ответил художник.
— На открытом пространстве склона, где секунду назад был виден юноша, стоял большой волк, с темной шерстью, поблескивающими клыками и жестокими желтыми глазами. Вы можете подумать… Но Ван Хееле уже было не остановить чем-то столь незначительным, как раздумье. Он мчался с предельной скоростью к вокзалу. Мысль о телеграмме он отбросил. «Габриэль-Эрнест — оборотень», — было бы безнадежной попыткой передать суть ситуации, и его тетка подумала бы, что это какое-то шифрованное послание, к которому он не удосужился дать ключа. Единственная надежда — попасть домой до захода солнца. Кэб, которого он нанял, выйдя из поезда, двигался, как ему казалось, с убийственной неторопливостью по проселочной дороге, освещенной багряными и розовато-лиловыми отблесками лучей заходящего солнца. Когда он прибыл домой, тетушка убирала недоеденные джемы и пироги.
— Где Габриэль-Эрнест? — чуть не закричал он.
— Он повел младшего мальчика Тупов, — отвечала она.
— Уже поздно, и я подумала, что небезопасно отпускать малыша домой одного. Какой красивый закат, не правда ли?
Но Ван Хееле, хоть и помнил все это время о зареве на угасающих небесах, не остался обсуждать его красоты. Со скоростью, раньше ему неведомой, он помчался по узкой тропинке, ведущей к дому семейства Тупов. По одну сторону тропинки пробегал бурный мельничный поток, по другую — возвышался далеко тянущийся пустынный склон. Угасающий край красного солнечного круга еще виднелся на горизонте, и за следующим поворотом он должен был увидеть преследуемую им пару. Но краски заката вдруг померкли, и вокруг воцарился подрагивающий серый свет. Ван Хееле услышал пронзительный испуганный вопль и остановился… Больше никогда не видели ни мальчика Тупов, ни Габриэля-Эрнеста, но разбросанные одежды последнего нашли на дороге. Это дало повод допустить, что ребенок упал в воду, а юноша, раздевшись, бросился в поток, тщетно пытаясь спасти его. Ван Хееле и несколько работников слышали громкий крик ребенка как раз у места, где была найдена одежда. Миссис Туп, у которой было еще одиннадцать детей, смирилась со своей тяжелой утратой, но мисс Ван Хееле искренне горевала по найденышу. По ее инициативе в церкви была установлена медная мемориальная доска с надписью: «Габриэлю-Эрнесту, неизвестному юноше, мужественно пожертвовавшему собой ради спасения ребенка».
Ван Хееле во многом потакал тетушке, но наотрез отказался поставить свою подпись на надгробии Габриэля-Эрнеста.
© Гектор Хью Мунро
— Моя мать умерла от расстройства ума, — пояснил он, — поэтому вы поймете, почему я избегаю подробно останавливаться на чем-либо фантастическом, что я, возможно, видел или думаю, что видел.
— Но что вы видели? — не унимался Ван Хееле.
— То, что, полагаю, я видел, было настолько необычным, что ни один здравомыслящий человек не поверил бы этому. В тот последний вечер, который я провел с вами, я стоял, наполовину скрытый зеленой изгородью, у ворот сада, наблюдая за угасающим закатом. Вдруг я отчетливо увидел скульптурно выступавшую на склоне холма фигуру обнаженного юноши-купальщика, вышедшего, по-видимому, из какого-то близлежащего пруда; он тоже наблюдал за заходом солнца. Его поза была так выразительна, что наводила на мысль о диком фавне из какого-нибудь языческого мифа. Я тут же захотел нанять его в качестве натурщика и через мгновенье окликнул бы его. Но как раз в этот момент солнце исчезло из виду, убрав оранжевые и розовые цвета из ландшафта и оставив его холодным и серым. И в тот же миг произошло нечто поразительное — юноша тоже исчез!
— Что?! Совсем исчез? — спросил возбужденно Ван Хееле.
— Нет, вот это-то и есть самое ужасное, — ответил художник.
— На открытом пространстве склона, где секунду назад был виден юноша, стоял большой волк, с темной шерстью, поблескивающими клыками и жестокими желтыми глазами. Вы можете подумать… Но Ван Хееле уже было не остановить чем-то столь незначительным, как раздумье. Он мчался с предельной скоростью к вокзалу. Мысль о телеграмме он отбросил. «Габриэль-Эрнест — оборотень», — было бы безнадежной попыткой передать суть ситуации, и его тетка подумала бы, что это какое-то шифрованное послание, к которому он не удосужился дать ключа. Единственная надежда — попасть домой до захода солнца. Кэб, которого он нанял, выйдя из поезда, двигался, как ему казалось, с убийственной неторопливостью по проселочной дороге, освещенной багряными и розовато-лиловыми отблесками лучей заходящего солнца. Когда он прибыл домой, тетушка убирала недоеденные джемы и пироги.
— Где Габриэль-Эрнест? — чуть не закричал он.
— Он повел младшего мальчика Тупов, — отвечала она.
— Уже поздно, и я подумала, что небезопасно отпускать малыша домой одного. Какой красивый закат, не правда ли?
Но Ван Хееле, хоть и помнил все это время о зареве на угасающих небесах, не остался обсуждать его красоты. Со скоростью, раньше ему неведомой, он помчался по узкой тропинке, ведущей к дому семейства Тупов. По одну сторону тропинки пробегал бурный мельничный поток, по другую — возвышался далеко тянущийся пустынный склон. Угасающий край красного солнечного круга еще виднелся на горизонте, и за следующим поворотом он должен был увидеть преследуемую им пару. Но краски заката вдруг померкли, и вокруг воцарился подрагивающий серый свет. Ван Хееле услышал пронзительный испуганный вопль и остановился… Больше никогда не видели ни мальчика Тупов, ни Габриэля-Эрнеста, но разбросанные одежды последнего нашли на дороге. Это дало повод допустить, что ребенок упал в воду, а юноша, раздевшись, бросился в поток, тщетно пытаясь спасти его. Ван Хееле и несколько работников слышали громкий крик ребенка как раз у места, где была найдена одежда. Миссис Туп, у которой было еще одиннадцать детей, смирилась со своей тяжелой утратой, но мисс Ван Хееле искренне горевала по найденышу. По ее инициативе в церкви была установлена медная мемориальная доска с надписью: «Габриэлю-Эрнесту, неизвестному юноше, мужественно пожертвовавшему собой ради спасения ребенка».
Ван Хееле во многом потакал тетушке, но наотрез отказался поставить свою подпись на надгробии Габриэля-Эрнеста.
© Гектор Хью Мунро
Страница 3 из 3
