Когда мне случалось сталкиваться с Зоей на территории Храма, я всегда внутренне сжимался, ожидая от нее какой-нибудь очередной неприятности. Эта старушка преследовала меня, с каким-то ничем для меня тогда необъяснимым постоянством.
Добавить в моё избранное
7 мин, 16 сек 19057
«Надо же», подумал я про себя, «никогда так не получалось молиться, как сегодня».
Вдруг, как гром среди ясного неба, я услышал голос Зои.
— Хорошо молишься.
«Стоп», подумал я про себя, «а откуда она знает, что я хорошо молюсь, когда она даже и лица-то моего не видит? Я же к ней вообще спиной стою». А она вдруг таким уверенным и спокойным тоном.
— Хорошо молишься.
Внутренне я сразу же насторожился, но вида не подал. Молча подошел к окошку раздачи, взял свой суп и сел за стол несколько подальше от Зои, и начал есть.
То, что произошло дальше, невозможно описать никакими разумными словами.
Зоя, очевидно, сильно юродствуя, вдруг начала скороговоркой, очень поспешно и быстро, с неподражаемо детскими интонациями, говорить:
— Когда я была маленькой. Мне было только восемь лет. А у меня родственники. Так водку пили, так… Сильно… Раз так напились, что воткнули мне топор в голову, и выкинули меня на улицу, на мороз, в сени, подыхать. А я лежу с топором в голове. По самый обух топор в голову засадили! По самый обух! Они думали, что я умерла. А я не умерла. Я лежу в сенках и пою. Хотя и мороз на улице был, а я все равно пою. Псалмы пою, а меня никто не… Меня Бог… Лежу я и пою псалмы. А родственники то мои, как услышали, что я псалмы пою, и что меня никто не учил — так еще больше стали водку… А псалмам-то меня никто не… Я, в полном смысле слова, остолбенел.
Ясно понимая всю необыкновенность происходящего и помня то, как Зоя прочитала мое внутреннее состояние, как открытую книгу, когда я пол минуты назад стоял у аналоя, я про себя подумал.
«Ну ладно. Псалмы ей Бог открыл, как поются, Мария Египетская, к примеру, тоже неграмотная была, однако цитировала Святое Писание. Но чтобы восьмилетняя девочка, выброшенная на мороз (дело происходило в одном из Храмов Сибири), с топором в голове, да еще и» по самый обух!«живой осталась?! Это невозможно! Уж что-что, а медицину я немного знаю. Живым при такой травме не должен бы остаться никто, и тем более ребенок». Вслух я ничего не сказал. А только лишь подумал.
Зоя мне тоже ничего не сказала. Но то, что она сделала, осталось в моей памяти глубоко врезанным на всю оставшуюся жизнь. Она просто сняла с головы свой платок, скромно и неторопливо сложила его на своих руках кружочком, завязала концы платка руками и опять надела его на голову — то что я в это время увидел — повергло меня в полный шок.
Я увидел ее голову. Голова ее очень напоминала своим видом разрезанное пополам яблоко, когда-то давно раздвинутое ударом топора «по самый обух», да так и не сумевшее… Было такое чувство, что я смотрю сквозь широко раскрытые створки черепа Зои, на ее ничем не защищенный сверху головной мозг. Кожа, от старой раны, была настолько тонкой и прозрачной, что я без всякого труда, ясно и отчетливо успел разглядеть великое множество голубоватых тонких венозных сосудов. В яму, которая была на верху ее головы, я мог бы без труда вложить целиком всю свою… Не помню, как я доел свой суп и, глубоко потрясенный случившимся, вышел из церковной столовой в полном смысле слова вне… В моей голове стояла тогда весь тот день только одна единственная мысль.
НАСКОЛЬКО ЖЕ ВСЕМОГУЩ БОГ! Да с Таким Богом даже и сама смерть-то страшна нам, Православным, не должна быть! Ты же смотри, какое чудо!
Одним словом, скучно мне в этот день уже точно не было. Стоило бы, наверное, и жизнь прожить, чтобы вот так вот запросто, воочию, увидеть самое настоящее чудо — подобных которому даже в древних житиях Святых-то сряду не прочтешь. Я был под очень сильным впечатлением от увиденного и услышанного в этот день.
Когда я рассказал об этом случае своему духовнику. То убеленный сединами маститый протоиерей о. Федор почему-то очень внимательно и продолжительно на меня посмотрел, после чего, с задумчивым видом, сказал.
— Я исповедую Зою уже двадцать восемь лет, и она мне об этом никогда ничего не говорила. А тебе почему то сказала. Почему?
Я молчал. Мне нечего было ему ответить.
Когда же мы с женой решили уйти в монастырь и посвятить всю свою оставшуюся жизнь Богу, то Зоя встретила мою жену, заставила ее проводить себя до дома, и передала мне на дорогу в монастырь — один рубль.
Воистину непостижимы для нас Господи все глубины путей Твоих!
Вдруг, как гром среди ясного неба, я услышал голос Зои.
— Хорошо молишься.
«Стоп», подумал я про себя, «а откуда она знает, что я хорошо молюсь, когда она даже и лица-то моего не видит? Я же к ней вообще спиной стою». А она вдруг таким уверенным и спокойным тоном.
— Хорошо молишься.
Внутренне я сразу же насторожился, но вида не подал. Молча подошел к окошку раздачи, взял свой суп и сел за стол несколько подальше от Зои, и начал есть.
То, что произошло дальше, невозможно описать никакими разумными словами.
Зоя, очевидно, сильно юродствуя, вдруг начала скороговоркой, очень поспешно и быстро, с неподражаемо детскими интонациями, говорить:
— Когда я была маленькой. Мне было только восемь лет. А у меня родственники. Так водку пили, так… Сильно… Раз так напились, что воткнули мне топор в голову, и выкинули меня на улицу, на мороз, в сени, подыхать. А я лежу с топором в голове. По самый обух топор в голову засадили! По самый обух! Они думали, что я умерла. А я не умерла. Я лежу в сенках и пою. Хотя и мороз на улице был, а я все равно пою. Псалмы пою, а меня никто не… Меня Бог… Лежу я и пою псалмы. А родственники то мои, как услышали, что я псалмы пою, и что меня никто не учил — так еще больше стали водку… А псалмам-то меня никто не… Я, в полном смысле слова, остолбенел.
Ясно понимая всю необыкновенность происходящего и помня то, как Зоя прочитала мое внутреннее состояние, как открытую книгу, когда я пол минуты назад стоял у аналоя, я про себя подумал.
«Ну ладно. Псалмы ей Бог открыл, как поются, Мария Египетская, к примеру, тоже неграмотная была, однако цитировала Святое Писание. Но чтобы восьмилетняя девочка, выброшенная на мороз (дело происходило в одном из Храмов Сибири), с топором в голове, да еще и» по самый обух!«живой осталась?! Это невозможно! Уж что-что, а медицину я немного знаю. Живым при такой травме не должен бы остаться никто, и тем более ребенок». Вслух я ничего не сказал. А только лишь подумал.
Зоя мне тоже ничего не сказала. Но то, что она сделала, осталось в моей памяти глубоко врезанным на всю оставшуюся жизнь. Она просто сняла с головы свой платок, скромно и неторопливо сложила его на своих руках кружочком, завязала концы платка руками и опять надела его на голову — то что я в это время увидел — повергло меня в полный шок.
Я увидел ее голову. Голова ее очень напоминала своим видом разрезанное пополам яблоко, когда-то давно раздвинутое ударом топора «по самый обух», да так и не сумевшее… Было такое чувство, что я смотрю сквозь широко раскрытые створки черепа Зои, на ее ничем не защищенный сверху головной мозг. Кожа, от старой раны, была настолько тонкой и прозрачной, что я без всякого труда, ясно и отчетливо успел разглядеть великое множество голубоватых тонких венозных сосудов. В яму, которая была на верху ее головы, я мог бы без труда вложить целиком всю свою… Не помню, как я доел свой суп и, глубоко потрясенный случившимся, вышел из церковной столовой в полном смысле слова вне… В моей голове стояла тогда весь тот день только одна единственная мысль.
НАСКОЛЬКО ЖЕ ВСЕМОГУЩ БОГ! Да с Таким Богом даже и сама смерть-то страшна нам, Православным, не должна быть! Ты же смотри, какое чудо!
Одним словом, скучно мне в этот день уже точно не было. Стоило бы, наверное, и жизнь прожить, чтобы вот так вот запросто, воочию, увидеть самое настоящее чудо — подобных которому даже в древних житиях Святых-то сряду не прочтешь. Я был под очень сильным впечатлением от увиденного и услышанного в этот день.
Когда я рассказал об этом случае своему духовнику. То убеленный сединами маститый протоиерей о. Федор почему-то очень внимательно и продолжительно на меня посмотрел, после чего, с задумчивым видом, сказал.
— Я исповедую Зою уже двадцать восемь лет, и она мне об этом никогда ничего не говорила. А тебе почему то сказала. Почему?
Я молчал. Мне нечего было ему ответить.
Когда же мы с женой решили уйти в монастырь и посвятить всю свою оставшуюся жизнь Богу, то Зоя встретила мою жену, заставила ее проводить себя до дома, и передала мне на дорогу в монастырь — один рубль.
Воистину непостижимы для нас Господи все глубины путей Твоих!
Страница 2 из 2
