Три части в одном рассказе. Мое любимое фото из инета, которому тоже много лет…
Добавить в моё избранное
7 мин, 38 сек 159
А ведь когда-то с их матерью они были лучшими подругами, веселыми доярками-певуньями, в агитбригаде выступали, активные были. А теперь ни подруги, ни соседок, одна осталась. Было восемь домов в переулке, и жилых изб осталось только два — ее да молодые купили дом соседки, злая была, хитрая, но всё же своя стала за эти годы. Тоже приезжая была. Так, получается, на ее стороне только ее дом предпоследний от главной улицы да третий — их, «молодых» которые тоже пенсионеры уже.
Охать стала часто. Ноги-то в деревнях — больное место у всех, да руки. У некоторых трясутся, но всё равно продолжают трудиться. А корова тоже старая, она еще при жизни деда во дворе гуляла, спала где хотела, в сарай заходила только соль лизать да в тени в летний зной пряталась.
Старушка совсем стала жить от понедельника до понедельника. Пишет что-то в календаре, дни рождения детей, усопших родственников свечку ставит и блинчики испечет. Разговаривает с ними уже вслух, то с коровой советуется. Сядет на скамейку, а корова тут как тут. Тяжело дышит, морду на плечо бабушки положит, погладь, мол, глазищами своими умными поглядит благодарно, ресницы уже не такие пушистые и длинные, да и сама как будто меньше стала ростом. И бабушка села, и корова усадку дала.
В переговорный она уже ходить не может, ученики-тимуровцы бегают, новости записывают, читают. Хорошие были времена! Купят ей заварку, хлеб, сахаром она уже не пользовалась, дорого, а вот варенья еще варить могла. Даже в девяносто пять она содержала дом в чистоте, где не дотягивалась, это верх печей да шкафов, тоже постепенно умирало. Она уже не боялась старости, тоже пришла незаметно, не боялась и смерти.
Но вот за свою Маньку она забеспокоилась, ведь кому нужна старая скотина? Не годная ни на что. Как и сама. Зато такой друг! Была бы собака, выкрутилась бы, пригодилась, но корова — не собака.
Сидит и гладит морду, слезу пустит: «Ох ты, Маня, Маня! Ну как же ты без меня-то! Вот помру, никто и не узнает. А узнают, так когда еще. Ты мычи, ладно!» А сама думает, помрет Манька, без нее совсем плохи дела будут. Какая да родная душа — одинокая.
Тимуровцы прибегут проверить, да она много не просит, просить не бегать, ведь у них уроки да у самих хозяйство, пусть родителям помогают. И детишки послушно перестали бегать.
«Доживем до понедельника?».
Милявша-фельшер, надо сказать, посещала ее по графику. Но старушка и ей сказала, чтобы не приходила, потому что очень трудно ее ждать, а ожидание в старости — трата жизненного времени, лишние переживания и хлопоты. Хотя гости и не просят от нее и не ждут приглашения за стол, но какая женщина поступит иначе. Затвердевшие конфеты, которые хранятся для такого случая, печенья с крошками из чулана вынесет. Самовар поставит и радуется, что не одна сегодня чаевничать будет.
Мелкими шажками она до колодца дойдет, воды наберет, так и движение получается. А за калитку выйти боится, особенно после дождя — слякоть, склизко, галоши резиновые не надежные «товарищи».
Петух-старик уже не взлетает, но всё еще добросовестно поет. Теперь он первым кукарекает, а по молодости начинал последним.
Маньку ветеринар определил как «долго не проживет, готовьтесь».
Еще сильней забеспокоилась старушка. Манечка, как и старушка, тоже передвигалась еле-еле.
— Ну, что, Манюшенька, доживем до понедельника-то? Айда, я тебе сейчас воды принесу. Схожу к колодцу.
На обратном пути ведро выронила.
Нет больше Мани…
Как так! Ну вот только же стояла и СМОТРЕЛА на меня… Неужели нет больше подруги?
Нужен ветеринар. Соседей нет. Заброшенные дома уже давно посерели да побурели. В солнечные дни комнаты были освещены и видны были запыленная мебель, обвисшие от времени посеревшие белые занавесочки. «Вот, Галя (Миля, Дуся, Феня, Филия), к вам и я скоро приду!».
Плакать что-то не получалось. То ли выплакала все слезы, то ли перед смертью в другом формате живет человек, но о себе плакать совсем не хочется.
«Нужно к ветеринару. Вот сейчас переоденусь, платок для улицы повяжу, палку возьму, и попробую до главной дойти. А там люди ходят. Увидят, подойдут, попрошу до ветеринара дойти, это не далеко, через три дома на главной улице. Но это как сказать. Если для молодых да здоровых это пустяк, да еще по пути, то для больных, старых и инвалидов — это большая нагрузка и огромное расстояние.»
Села на дорожку на скамейку у входа, как они с дедом делали, прежде чем в люди выйти или в город съездить.
…
А тимуровцы уже не ходят, их родители иногда по пути заворачивали в ее полупустой переулок, всё же человек старый, об этом знают в деревне, а потому незаметно пройдут, поглядят. А то и зайдут, если запланируют.
Как раз ветеринар посмотрела записи, увидела заметку про Маньку.
Охать стала часто. Ноги-то в деревнях — больное место у всех, да руки. У некоторых трясутся, но всё равно продолжают трудиться. А корова тоже старая, она еще при жизни деда во дворе гуляла, спала где хотела, в сарай заходила только соль лизать да в тени в летний зной пряталась.
Старушка совсем стала жить от понедельника до понедельника. Пишет что-то в календаре, дни рождения детей, усопших родственников свечку ставит и блинчики испечет. Разговаривает с ними уже вслух, то с коровой советуется. Сядет на скамейку, а корова тут как тут. Тяжело дышит, морду на плечо бабушки положит, погладь, мол, глазищами своими умными поглядит благодарно, ресницы уже не такие пушистые и длинные, да и сама как будто меньше стала ростом. И бабушка села, и корова усадку дала.
В переговорный она уже ходить не может, ученики-тимуровцы бегают, новости записывают, читают. Хорошие были времена! Купят ей заварку, хлеб, сахаром она уже не пользовалась, дорого, а вот варенья еще варить могла. Даже в девяносто пять она содержала дом в чистоте, где не дотягивалась, это верх печей да шкафов, тоже постепенно умирало. Она уже не боялась старости, тоже пришла незаметно, не боялась и смерти.
Но вот за свою Маньку она забеспокоилась, ведь кому нужна старая скотина? Не годная ни на что. Как и сама. Зато такой друг! Была бы собака, выкрутилась бы, пригодилась, но корова — не собака.
Сидит и гладит морду, слезу пустит: «Ох ты, Маня, Маня! Ну как же ты без меня-то! Вот помру, никто и не узнает. А узнают, так когда еще. Ты мычи, ладно!» А сама думает, помрет Манька, без нее совсем плохи дела будут. Какая да родная душа — одинокая.
Тимуровцы прибегут проверить, да она много не просит, просить не бегать, ведь у них уроки да у самих хозяйство, пусть родителям помогают. И детишки послушно перестали бегать.
«Доживем до понедельника?».
Милявша-фельшер, надо сказать, посещала ее по графику. Но старушка и ей сказала, чтобы не приходила, потому что очень трудно ее ждать, а ожидание в старости — трата жизненного времени, лишние переживания и хлопоты. Хотя гости и не просят от нее и не ждут приглашения за стол, но какая женщина поступит иначе. Затвердевшие конфеты, которые хранятся для такого случая, печенья с крошками из чулана вынесет. Самовар поставит и радуется, что не одна сегодня чаевничать будет.
Мелкими шажками она до колодца дойдет, воды наберет, так и движение получается. А за калитку выйти боится, особенно после дождя — слякоть, склизко, галоши резиновые не надежные «товарищи».
Петух-старик уже не взлетает, но всё еще добросовестно поет. Теперь он первым кукарекает, а по молодости начинал последним.
Маньку ветеринар определил как «долго не проживет, готовьтесь».
Еще сильней забеспокоилась старушка. Манечка, как и старушка, тоже передвигалась еле-еле.
— Ну, что, Манюшенька, доживем до понедельника-то? Айда, я тебе сейчас воды принесу. Схожу к колодцу.
На обратном пути ведро выронила.
Нет больше Мани…
Как так! Ну вот только же стояла и СМОТРЕЛА на меня… Неужели нет больше подруги?
Нужен ветеринар. Соседей нет. Заброшенные дома уже давно посерели да побурели. В солнечные дни комнаты были освещены и видны были запыленная мебель, обвисшие от времени посеревшие белые занавесочки. «Вот, Галя (Миля, Дуся, Феня, Филия), к вам и я скоро приду!».
Плакать что-то не получалось. То ли выплакала все слезы, то ли перед смертью в другом формате живет человек, но о себе плакать совсем не хочется.
«Нужно к ветеринару. Вот сейчас переоденусь, платок для улицы повяжу, палку возьму, и попробую до главной дойти. А там люди ходят. Увидят, подойдут, попрошу до ветеринара дойти, это не далеко, через три дома на главной улице. Но это как сказать. Если для молодых да здоровых это пустяк, да еще по пути, то для больных, старых и инвалидов — это большая нагрузка и огромное расстояние.»
Села на дорожку на скамейку у входа, как они с дедом делали, прежде чем в люди выйти или в город съездить.
…
А тимуровцы уже не ходят, их родители иногда по пути заворачивали в ее полупустой переулок, всё же человек старый, об этом знают в деревне, а потому незаметно пройдут, поглядят. А то и зайдут, если запланируют.
Как раз ветеринар посмотрела записи, увидела заметку про Маньку.
Страница 2 из 3
