Когда мне перевалило за сорок, у меня образовался тромб. Левая нога надулась, и я был госпитализирован в терапию. Целую неделю я не расставался с кроватью, даже по нужде. За мной ухаживали санитары и медсёстры. Никто меня не навещал из близких, потому что таких не было.
Добавить в моё избранное
7 мин, 37 сек 18133
Я лежал в четырёхместной палате с тремя ржавыми и пустыми койками. Мне хорошо думалось, больше всего потому, что на остальное отсутствовала возможность. Фрагменты молодости возникали передо мной, словно настоящее. Впервые я осознал свою беспомощность и скорую старость. Впрочем, я был настроен на абсолютное выздоровление. Безвкусная обстановка угнетала, поэтому ночью я чувствовал себя легче. В темноте ничего не видно и фантазия свободно переносила меня домой, к родителям, которых давно нет. А днём я с отвращением глядел в серый потолок или на грубо помазанные противной зелёной краской стены, ожидая вечера.
Утром, на восьмые сутки, мне разрешили передвигаться самостоятельно. Я отвлёкся от памяти, которая содержала меня своим многолетним богатством, пока я пополнял её сундуки собственным скучным существованием.
Минув подвальный переход, я попал в высотное здание, которое вмещало в себя много офисов и бутиков. Они мне были без надобности. Я поехал в лифте до восемнадцатого этажа. Там находилось кафе, в котором часто обедали наши врачи и их пациенты, то есть я. Ещё это кафе было знаменито великолепной смотровой площадкой.
Я взял сок и пиццу с ананасом. Сел за приятный столик возле сплошного окна и медленно насыщался, любуясь родным городом. Особенно его южной частью. Там ещё не поставили шедевров современной архитектуры, и сталинский ампир не добрался до этого района, поэтому он походил на пряничный остров. Моя мама выпекала на Рождество сладкий замок и домики с леденцовыми окнами. Я помещал в них горящие свечи и выключал свет в комнате.
Это было волшебно. Казалось, что сейчас откроется шоколадная дверца и оттуда выйдет какой-нибудь лилипутик. Но никто не выходил. Теперь же я наблюдал внизу толпы лилипутиков, которые сновали по сухим, чистым и грязным, широким и узким улицам, вдыхая майские благовонья.
Я оказался единственным человеком в зале, который пришёл сюда из больницы, и отличался от других внешне. Все были при параде, а я сидел чуть ли не в пижаме, поэтому привлекал к себе неожиданные взгляды.
Потом я заметил две фигуры за другим столиком. Женщину я узнал. Она мне ставила капельницы. А паренёк-подросток был мне неизвестен и я не видел его лица, потому что он расположился ко мне спиной. Но, совершенно точно, этот парень проходил лечение, потому что выглядел так же, как и я. По-домашнему. Я захотел пообщаться с ним.
На моё счастье, женщина засобиралась, и я направился к пареньку. Я уже знал, как его зовут, потому что успел услышать, как женщина попрощалась с ним, сказав: «До завтра, Вань».
Я, не спросив разрешения, занял место женщины и вместо того, чтобы завязать разговор, разучился поворачивать язык. Когда я увидел лицо парня, то понял, что это не парень, а девушка. Она была очень похожа на парня-подростка со стороны. Свободная рубаха в красную клетку, широкие потёртые джинсы и кожаные сандали. Короткостриженые тёмно-каштановые волосы с бесом. Но больше всего меня поразило не это, а её лицо. Оно было нездорового зелёного-фиолетового цвета и обезображено хаотичными штопанными дорожками, которые зарубцевались. Самая длинная дорожка тянулась от левого уголка тонких губ до виска, почти заезжая в серый глаз. Природа изначально пожалела для этой девушки красоты, а шрамы делали её просто страшной.
Девушка, видя мою растерянность, улыбнулась, по-доброму так. Я стал отходить от шока и вспомнил про то, что женщина назвала её Ваней.
— Почему она назвала вас Ваней? — Так и выпалил я.
В её правом ухе торчал слуховой аппарат. Она ответила на мой вопрос жестами, которых я не понимал, потому что мне ещё не доводилось сталкиваться с немыми. Я извинился. Тогда девушка достала из кармана блокнот и карандаш.
Я обратил внимание на то, что она использовала только одну руку для того, чтобы показывать мне знаки. Когда она полезла за блокнотом, то случайно вытащила вторую, правую руку из-за стола, и я увидел, что на ней нет четырёх пальцев. В тот момент я позавидовал себе.
На бумажке она написала, что Ваня это неполная форма имени Иоанна. Я тоже представился. Ваня вызвалась научить меня языку жестов, и я с удовольствием согласился. Жить в больнице стало веселее. Мы с Ваней часто поднимались в кафе, либо спускались в библиотеку. А в хорошие тёплые дни мы гуляли по скверу. Променад позволялся с утра до обеда и вечером, после тихого часа.
После процедур я, как обычно, заскочил в палату к Ване. Она уже была готова. Я проснулся слишком рано в тот день. Земля всё ближе танцевала по направлению к солнцу, сокращая ночь и прибавляя силы. Мы бродили по липовой аллее и присаживались на новые и удобные скамейки.
Когда мы в очередной раз остановились на одной такой скамейке, Ваня рассказала, вернее, показала то, что с ней произошло, и почему она попала в больницу. Раньше мы избегали бесед на тему наших болячек и проблем. Это может быть странно, но мы как-то забыли о них.
Утром, на восьмые сутки, мне разрешили передвигаться самостоятельно. Я отвлёкся от памяти, которая содержала меня своим многолетним богатством, пока я пополнял её сундуки собственным скучным существованием.
Минув подвальный переход, я попал в высотное здание, которое вмещало в себя много офисов и бутиков. Они мне были без надобности. Я поехал в лифте до восемнадцатого этажа. Там находилось кафе, в котором часто обедали наши врачи и их пациенты, то есть я. Ещё это кафе было знаменито великолепной смотровой площадкой.
Я взял сок и пиццу с ананасом. Сел за приятный столик возле сплошного окна и медленно насыщался, любуясь родным городом. Особенно его южной частью. Там ещё не поставили шедевров современной архитектуры, и сталинский ампир не добрался до этого района, поэтому он походил на пряничный остров. Моя мама выпекала на Рождество сладкий замок и домики с леденцовыми окнами. Я помещал в них горящие свечи и выключал свет в комнате.
Это было волшебно. Казалось, что сейчас откроется шоколадная дверца и оттуда выйдет какой-нибудь лилипутик. Но никто не выходил. Теперь же я наблюдал внизу толпы лилипутиков, которые сновали по сухим, чистым и грязным, широким и узким улицам, вдыхая майские благовонья.
Я оказался единственным человеком в зале, который пришёл сюда из больницы, и отличался от других внешне. Все были при параде, а я сидел чуть ли не в пижаме, поэтому привлекал к себе неожиданные взгляды.
Потом я заметил две фигуры за другим столиком. Женщину я узнал. Она мне ставила капельницы. А паренёк-подросток был мне неизвестен и я не видел его лица, потому что он расположился ко мне спиной. Но, совершенно точно, этот парень проходил лечение, потому что выглядел так же, как и я. По-домашнему. Я захотел пообщаться с ним.
На моё счастье, женщина засобиралась, и я направился к пареньку. Я уже знал, как его зовут, потому что успел услышать, как женщина попрощалась с ним, сказав: «До завтра, Вань».
Я, не спросив разрешения, занял место женщины и вместо того, чтобы завязать разговор, разучился поворачивать язык. Когда я увидел лицо парня, то понял, что это не парень, а девушка. Она была очень похожа на парня-подростка со стороны. Свободная рубаха в красную клетку, широкие потёртые джинсы и кожаные сандали. Короткостриженые тёмно-каштановые волосы с бесом. Но больше всего меня поразило не это, а её лицо. Оно было нездорового зелёного-фиолетового цвета и обезображено хаотичными штопанными дорожками, которые зарубцевались. Самая длинная дорожка тянулась от левого уголка тонких губ до виска, почти заезжая в серый глаз. Природа изначально пожалела для этой девушки красоты, а шрамы делали её просто страшной.
Девушка, видя мою растерянность, улыбнулась, по-доброму так. Я стал отходить от шока и вспомнил про то, что женщина назвала её Ваней.
— Почему она назвала вас Ваней? — Так и выпалил я.
В её правом ухе торчал слуховой аппарат. Она ответила на мой вопрос жестами, которых я не понимал, потому что мне ещё не доводилось сталкиваться с немыми. Я извинился. Тогда девушка достала из кармана блокнот и карандаш.
Я обратил внимание на то, что она использовала только одну руку для того, чтобы показывать мне знаки. Когда она полезла за блокнотом, то случайно вытащила вторую, правую руку из-за стола, и я увидел, что на ней нет четырёх пальцев. В тот момент я позавидовал себе.
На бумажке она написала, что Ваня это неполная форма имени Иоанна. Я тоже представился. Ваня вызвалась научить меня языку жестов, и я с удовольствием согласился. Жить в больнице стало веселее. Мы с Ваней часто поднимались в кафе, либо спускались в библиотеку. А в хорошие тёплые дни мы гуляли по скверу. Променад позволялся с утра до обеда и вечером, после тихого часа.
После процедур я, как обычно, заскочил в палату к Ване. Она уже была готова. Я проснулся слишком рано в тот день. Земля всё ближе танцевала по направлению к солнцу, сокращая ночь и прибавляя силы. Мы бродили по липовой аллее и присаживались на новые и удобные скамейки.
Когда мы в очередной раз остановились на одной такой скамейке, Ваня рассказала, вернее, показала то, что с ней произошло, и почему она попала в больницу. Раньше мы избегали бесед на тему наших болячек и проблем. Это может быть странно, но мы как-то забыли о них.
Страница 1 из 3
