Спецпоезд Мурманск—Москва, пломбированный вагон.
Добавить в моё избранное
8 мин, 59 сек 12668
Январь, 2020 — Путешествия заставляют особенно остро чувствовать время. Двухдневный визит на Родину кажется бесконечно долгим. Но вот щелчок, и ты снова в дороге: посреди бушующего океана, над свинцовыми тучами или в поезде. И твой дом теряется где-то в туманной низине безвременья. Пока ты пытаешься отдохнуть от войн, охоты и революций, отдых кажется бесконечным, распластанным во времени. Но пока поезд мчится по железной дороге, время сжимается для тебя в здесь и сейчас. И эта сингулярность настоящего, невыносимо жуткая в своей тотальности, не отпускающая ни на миг, и является только подлинной жизнью, когда ты никуда не денешься от самого себя, не сбежишь из опечатанного вагона. У тебя нет ни прошлого, ни будущего, ибо их сожрало это настоящее, затянуло в себя, подобно чёрной дыре. С этим состоянием сравнится лишь встреча рассвета после плодотворной ночи. Да нет, и она не сравнится. Или радость прибытия, радость возвращения? Но нет, и они не сравнятся. Та радость быстро улетучивается, сменяясь пониманием, что история стирает не только сюжеты и лица, но даже декорации, на фоне которых разворачивались события прошлого. Время не щадит актёров — это понятно. Но оно не щадит и сцену — и это грустно. Актёры живы и рады бы освежить старый спектакль, и собираются они вместе, и приходят в свой окутанный туманом театр. А вместо сцены обнаруживают пустоту, загримированную под новые декорации. Но это не их декорации. Это для других, новых актёров, с которыми судьба их уже не сведёт. А зрители? Они всё равно приходят, приходят поддержать своих любимых актёров. Но только время не щадит и зрителей.
Спецпоезд Мурманск—Москва уже два часа заставлял рельсы подпевать бурану, а Лера всё не решалась заговорить с попутчиками. Лицо одного было надёжно спрятано за патлами тёмно-каштановых волос, поэтому непонятно было: спит он или бодрствует. Второй покуривал сигару, нарушая сакральное табу российских поездов, и разговаривал со своим отражением в оконном стекле. Зеркальный собеседник задумчиво кивал и понимающе смотрел на рассказчика.
Чем гуще была тьма снаружи, тем чаще любитель путешествий и монологов замолкал, дымил, прислушивался к подвыванию умирающей вьюги, высматривал кого-то посреди снежных полей, бескрайних и пустых. Вскоре появились первые лесопосадки, их сменили природные перелески. Когда же к железной дороге угрожающе подступили скелеты вековых лиственных и призраки столетних хвойных, занервничал даже молодой шатен. Он то и дело прилипал к стеклу, поглядывая в сторону условного противника сквозь маскировочную сеть густых вихров.
Поезд едва заметно замедлил ход.
Вихрастый о чём-то испуганно спросил своего старшего спутника. Лера разобрала только слово «grau» — серый.
— Морисик, где твои манеры? — деланно возмутился курильщик.
— Говори по-русски, чтобы фройляйн нас понимала.
— Накосячил, майн герр! Мы скоро залогинимся на серой станции. Може порофлить с локальных мемов, — вихрастый говорил с акцентом, но довольно бегло. Язык он учил, сидя в чат-рулетках и молодёжных пабликах.
«Я и по-русски вас двоих не понимаю», — хотела съязвить фройляйн.
— Смотрите в окно внимательней, если не хотите пропустить неуловимое движение за деревьями, — предупредил герр.
— Наш поезд сопровождают.
Кому бы это могло понадобиться? Сопровождать поезд. Лера представила деревенского старика в бурке и ушанке, мчащегося с шашкой наголо на худой кобыле. Но безобидный образ растворился, уступая место кому-то несуразному, лохматому, с копытами и вывернутыми коленями, с жёлтыми глазищами навыкате. Вместо лёгкой ухмылки губы непроизвольно вытянулись в тревожную трубочку.
— Когда-то мы с вашим фатером вместе работали над проблемой таких вот бегунов-сопровождающих.
— Что значит работали?!
— Ну как бы Вам объяснить. Пытались намазать свои знания на хлеб насущный.
— Кто же Вы по профессии? — удивление победило природную скромность.
— Мы политические беж… — охотно откликнулся Морис.
— Артисты, — перебил курильщик.
— Политические артисты? — девушка не понимала, кто кого здесь держит за круглых идиотов: то ли она своих странных попутчиков, то ли они свою провожающую, не покинувшую вагон вовремя.
— Что вас смущает? Хотите, Морисик достанет гавайскую гитару и споёт пропагандистский романс?
— Откажусь, пожалуй.
— Жаль. Вот ваш фатер никогда не упускает возможности пару-тройку маршен цу зинген. В девяностых мы с ним хорошо спелись. Стали настоящими коллегами.
— Вы фатером ошиблись.
— Ни в коей мере.
— Но мой папа священник, а никакой не артист! Точно не политический.
— О! Не счесть арабов в каменных пещерах, не счесть артистов в море клерикальном. Семинария даст фору любому театральному училищу. После векового затишья у церковной труппы вновь, — сигара начертила крестик, — дер гроссе бенефис.
Спецпоезд Мурманск—Москва уже два часа заставлял рельсы подпевать бурану, а Лера всё не решалась заговорить с попутчиками. Лицо одного было надёжно спрятано за патлами тёмно-каштановых волос, поэтому непонятно было: спит он или бодрствует. Второй покуривал сигару, нарушая сакральное табу российских поездов, и разговаривал со своим отражением в оконном стекле. Зеркальный собеседник задумчиво кивал и понимающе смотрел на рассказчика.
Чем гуще была тьма снаружи, тем чаще любитель путешествий и монологов замолкал, дымил, прислушивался к подвыванию умирающей вьюги, высматривал кого-то посреди снежных полей, бескрайних и пустых. Вскоре появились первые лесопосадки, их сменили природные перелески. Когда же к железной дороге угрожающе подступили скелеты вековых лиственных и призраки столетних хвойных, занервничал даже молодой шатен. Он то и дело прилипал к стеклу, поглядывая в сторону условного противника сквозь маскировочную сеть густых вихров.
Поезд едва заметно замедлил ход.
Вихрастый о чём-то испуганно спросил своего старшего спутника. Лера разобрала только слово «grau» — серый.
— Морисик, где твои манеры? — деланно возмутился курильщик.
— Говори по-русски, чтобы фройляйн нас понимала.
— Накосячил, майн герр! Мы скоро залогинимся на серой станции. Може порофлить с локальных мемов, — вихрастый говорил с акцентом, но довольно бегло. Язык он учил, сидя в чат-рулетках и молодёжных пабликах.
«Я и по-русски вас двоих не понимаю», — хотела съязвить фройляйн.
— Смотрите в окно внимательней, если не хотите пропустить неуловимое движение за деревьями, — предупредил герр.
— Наш поезд сопровождают.
Кому бы это могло понадобиться? Сопровождать поезд. Лера представила деревенского старика в бурке и ушанке, мчащегося с шашкой наголо на худой кобыле. Но безобидный образ растворился, уступая место кому-то несуразному, лохматому, с копытами и вывернутыми коленями, с жёлтыми глазищами навыкате. Вместо лёгкой ухмылки губы непроизвольно вытянулись в тревожную трубочку.
— Когда-то мы с вашим фатером вместе работали над проблемой таких вот бегунов-сопровождающих.
— Что значит работали?!
— Ну как бы Вам объяснить. Пытались намазать свои знания на хлеб насущный.
— Кто же Вы по профессии? — удивление победило природную скромность.
— Мы политические беж… — охотно откликнулся Морис.
— Артисты, — перебил курильщик.
— Политические артисты? — девушка не понимала, кто кого здесь держит за круглых идиотов: то ли она своих странных попутчиков, то ли они свою провожающую, не покинувшую вагон вовремя.
— Что вас смущает? Хотите, Морисик достанет гавайскую гитару и споёт пропагандистский романс?
— Откажусь, пожалуй.
— Жаль. Вот ваш фатер никогда не упускает возможности пару-тройку маршен цу зинген. В девяностых мы с ним хорошо спелись. Стали настоящими коллегами.
— Вы фатером ошиблись.
— Ни в коей мере.
— Но мой папа священник, а никакой не артист! Точно не политический.
— О! Не счесть арабов в каменных пещерах, не счесть артистов в море клерикальном. Семинария даст фору любому театральному училищу. После векового затишья у церковной труппы вновь, — сигара начертила крестик, — дер гроссе бенефис.
Страница 1 из 3
