— Куда это ты на ночь глядя? С дитем?! — Неприязнь в сверкающих тещиных глазах сводила на нет иллюзию материнской заботы.
Добавить в моё избранное
10 мин, 11 сек 10108
— Утром уж и поехал бы… Не помнишь, какой день нынче? Зеленая пасха, семик… Малки дуркуют. Незаложные покойницы… Борис выругался громко и отчетливо.
— Сказал, поедем! — рубанул он, метнув глазами в тещу ответную молнию.
Та поджала губы, но продолжала молча сверлить зятя холодным ненавидящим взглядом. Эта отвратительная способность передалась по наследству и ее дочери — именно так она демонстрировала свое истинное отношение к мужу, соблюдая внешнюю покорность.
И как он поддался на уговоры — поехал в деревню к этой ведьме?! Да еще дочка увязалась с ним, с бабушкой повидаться!
— Верочка, может, останешься? — предприняла теща последнюю попытку.
— А папа один поедет… — Не, бабуль, — звонко отозвалась девочка, усаживаясь на заднее сиденье.
— Я Антошке обещала сегодня сказку почитать перед сном.
— Ну, мама почитает… Вера зыркнула на отца.
— Нет, когда папа дома, мама не читает сказки, они с папой… — Ну, хватит сопли жевать! — рявкнул Борис и захлопнул за дочкой дверцу.
— А то до утра тут будете трындеть!
Теща на прощанье издала долгий, исполненный бессильной злобы, вздох.
Выехав на трассу и взглянув на быстро клонившееся к закату солнце, Борис с зубовным скрежетом констатировал, что ехать придется по темноте, а состояние правой фары давно вызывало опасения. Он с досадой хлопнул по рулю — ведь давно бы поменял свою «восьмерку» на какую-никакую иномарку, если б не жена — каждый год одно и то же… Детей же надо к морю… оздоравливать… Как же! Детей! Самой в кайф голой задницей на пляже сверкать! Шалава!
Борис с содроганием представил, как жена с возрастом превращается в копию своей матери, клон звероящерицы с потухшим взглядом. Женщины! Лакомые куски, привлекательные лишь в свежем виде. Милые бражницы, оборачивающиеся жадными паразитами, которые точат и точат, и грызут, и пьют… Он посмотрел в зеркало заднего вида — Верочка, склонив головку на плечо, мирно посапывала. Набегалась у бабки… Дочка получилась симпатичная, озорной котенок, но… Вот сын — совсем другое дело. Отцовская гордость. Борис хмыкнул, вспомнив, как огребла жена, заикнувшись тогда про аборт… Стремительно темнело. Уже взошла спирохетная луна, украшенная волдырями и оспинами. Крупная, как всегда в это время года. Запах навоза с тещиного база никак не выветривался из салона. Борис потянулся через пассажирское сиденье, чтобы открыть второе окно. Что-то было в хлынувшем в кабину воздухе — мерзкое, неживое, как вчерашняя моча в лифте… Борис резко дернул руль влево — чуть не вылетел в кювет, пока возился с окном. Он включил дальний свет, и — чтоб тебя! — правая фара тут же моргнула пару раз и погасла.
Слева от дороги тянулись однообразные поля, обильно угаженные селитрой и пестицидами. Справа, в пределах броска пустой бутылки, темнела лесополоса, похожая на гигантские мотки колючей проволоки, декорированные требухой. Он очень давно не был в этих местах и не испытывал ни малейшей радости от их посещения, несмотря на то, что родился здесь и вырос, и даже какая-то родня еще обитала в окрестных поселках. Против собственной воли ему приходилось гнать сейчас по ночной дороге. Пошел на поводу у этих чертовых баб! Его еще не отпустило бешенство от общения с тещей, и ныла под ребрами привычная злость на жену.
Небо уже приобрело глубину чистейших оттенков черного, когда Борис разглядел вдалеке на обочине неясный одинокий силуэт. Он был словно плывущие по ночному воздуху песочные часы, выписанные пастелью на темной наждачной шкурке — ссыпался, мерцал, скручивался… Этот сгусток белесой турбулентности не менялся в размерах, не приближался, несмотря на приличную скорость.
— Что за хрень? — раздраженно процедил Борис.
«Песочные часы» медленно вытянулись в русалочью тень — на обочине стояла женщина. Борис заранее сбросил скорость, сам толком не зная, зачем. Что он — баб не видел, что ли? Наверняка, довела своего благоверного до белого каления, вот и вышвырнул дуру посередь дороги!
Борис снова удивился запаху, разлившемуся вокруг — свежесть бойни в летний день, как будто псину бродячую задавил… В мыслях возникло какое-то злое озорство, забытая, но не похороненная волчья дрожь. Подъехать поближе, разглядеть девчатинку… Ничего такая… Ладная. Молоденькая, главное. Такую тронешь — она вся дрожит и пылает. И ходит, как будто у нее пружинки под пятками. Козочка… Борис опять взглянул на заднее сиденье — дочка спала, свернувшись калачиком.
— Ну что, родная? — с сальной лаской в голосе крикнул он в открытое окно, притормозив рядом с девушкой.
— Подвезти, что ли?
Близкая полночь качнулась в ее светлых глазах. Слишком светлых для этого времени суток. Как два полиэтиленовых мешочка, наполненных речной водой. Она вдруг улыбнулась ему, как Ева, шагнувшая во вновь обретенный рай. Как будто случайный мужик за рулем раздолбанной «восьмерки» со спящим ребенком на заднем сиденье был альфой и омегой ее тайных желаний.
— Сказал, поедем! — рубанул он, метнув глазами в тещу ответную молнию.
Та поджала губы, но продолжала молча сверлить зятя холодным ненавидящим взглядом. Эта отвратительная способность передалась по наследству и ее дочери — именно так она демонстрировала свое истинное отношение к мужу, соблюдая внешнюю покорность.
И как он поддался на уговоры — поехал в деревню к этой ведьме?! Да еще дочка увязалась с ним, с бабушкой повидаться!
— Верочка, может, останешься? — предприняла теща последнюю попытку.
— А папа один поедет… — Не, бабуль, — звонко отозвалась девочка, усаживаясь на заднее сиденье.
— Я Антошке обещала сегодня сказку почитать перед сном.
— Ну, мама почитает… Вера зыркнула на отца.
— Нет, когда папа дома, мама не читает сказки, они с папой… — Ну, хватит сопли жевать! — рявкнул Борис и захлопнул за дочкой дверцу.
— А то до утра тут будете трындеть!
Теща на прощанье издала долгий, исполненный бессильной злобы, вздох.
Выехав на трассу и взглянув на быстро клонившееся к закату солнце, Борис с зубовным скрежетом констатировал, что ехать придется по темноте, а состояние правой фары давно вызывало опасения. Он с досадой хлопнул по рулю — ведь давно бы поменял свою «восьмерку» на какую-никакую иномарку, если б не жена — каждый год одно и то же… Детей же надо к морю… оздоравливать… Как же! Детей! Самой в кайф голой задницей на пляже сверкать! Шалава!
Борис с содроганием представил, как жена с возрастом превращается в копию своей матери, клон звероящерицы с потухшим взглядом. Женщины! Лакомые куски, привлекательные лишь в свежем виде. Милые бражницы, оборачивающиеся жадными паразитами, которые точат и точат, и грызут, и пьют… Он посмотрел в зеркало заднего вида — Верочка, склонив головку на плечо, мирно посапывала. Набегалась у бабки… Дочка получилась симпатичная, озорной котенок, но… Вот сын — совсем другое дело. Отцовская гордость. Борис хмыкнул, вспомнив, как огребла жена, заикнувшись тогда про аборт… Стремительно темнело. Уже взошла спирохетная луна, украшенная волдырями и оспинами. Крупная, как всегда в это время года. Запах навоза с тещиного база никак не выветривался из салона. Борис потянулся через пассажирское сиденье, чтобы открыть второе окно. Что-то было в хлынувшем в кабину воздухе — мерзкое, неживое, как вчерашняя моча в лифте… Борис резко дернул руль влево — чуть не вылетел в кювет, пока возился с окном. Он включил дальний свет, и — чтоб тебя! — правая фара тут же моргнула пару раз и погасла.
Слева от дороги тянулись однообразные поля, обильно угаженные селитрой и пестицидами. Справа, в пределах броска пустой бутылки, темнела лесополоса, похожая на гигантские мотки колючей проволоки, декорированные требухой. Он очень давно не был в этих местах и не испытывал ни малейшей радости от их посещения, несмотря на то, что родился здесь и вырос, и даже какая-то родня еще обитала в окрестных поселках. Против собственной воли ему приходилось гнать сейчас по ночной дороге. Пошел на поводу у этих чертовых баб! Его еще не отпустило бешенство от общения с тещей, и ныла под ребрами привычная злость на жену.
Небо уже приобрело глубину чистейших оттенков черного, когда Борис разглядел вдалеке на обочине неясный одинокий силуэт. Он был словно плывущие по ночному воздуху песочные часы, выписанные пастелью на темной наждачной шкурке — ссыпался, мерцал, скручивался… Этот сгусток белесой турбулентности не менялся в размерах, не приближался, несмотря на приличную скорость.
— Что за хрень? — раздраженно процедил Борис.
«Песочные часы» медленно вытянулись в русалочью тень — на обочине стояла женщина. Борис заранее сбросил скорость, сам толком не зная, зачем. Что он — баб не видел, что ли? Наверняка, довела своего благоверного до белого каления, вот и вышвырнул дуру посередь дороги!
Борис снова удивился запаху, разлившемуся вокруг — свежесть бойни в летний день, как будто псину бродячую задавил… В мыслях возникло какое-то злое озорство, забытая, но не похороненная волчья дрожь. Подъехать поближе, разглядеть девчатинку… Ничего такая… Ладная. Молоденькая, главное. Такую тронешь — она вся дрожит и пылает. И ходит, как будто у нее пружинки под пятками. Козочка… Борис опять взглянул на заднее сиденье — дочка спала, свернувшись калачиком.
— Ну что, родная? — с сальной лаской в голосе крикнул он в открытое окно, притормозив рядом с девушкой.
— Подвезти, что ли?
Близкая полночь качнулась в ее светлых глазах. Слишком светлых для этого времени суток. Как два полиэтиленовых мешочка, наполненных речной водой. Она вдруг улыбнулась ему, как Ева, шагнувшая во вновь обретенный рай. Как будто случайный мужик за рулем раздолбанной «восьмерки» со спящим ребенком на заднем сиденье был альфой и омегой ее тайных желаний.
Страница 1 из 3
