Сёмик

Она уселась с ним рядом, позволив взахлеб рассмотреть тугие ляжки под мини-юбкой, загорелую персиковую кожицу между расстегнутых пуговиц блузки и беспечную улыбку на глуповатой мордашке.

— Местная? — плавно набирая скорость, спросил Борис.

— Да, — отозвалась попутчица, и у него заболело в груди, как будто сердце пощупали мокрыми, холодными ладонями… — А чего одна ночью шляешься? — Он постарался грубостью замаскировать зыбкую дрожь, возникшую непонятно почему в животе.

— Тебя ждала, — просто ответила девушка, не спуская с Бориса полиэтиленовых глаз и источая кислые феромоны.

— Что за… — он осекся на полуслове, чуть не взвизгнув от ласкового прикосновения к виску маленьких жестких лапок.

Он дернул головой и брезгливо сбросил на колени огромного паука-альбиноса. Его вспученное брюшко дернулось и лопнуло, во все стороны брызнули белые крошечные отродья.

— С-сучье вымя! — фальцетом выругался Борис.

— Что за хрень?!

Ответом ему был плещущий смех, как будто отбивали кусок свинины. Едва не бросив руль, Борис одной рукой пытался сбросить паучью армию, снующую по ногам, животу, лезущую под рубашку. Жирный пот градом катился из подмышек. Как ни странно, вместе с недоумением и злостью его захлестнуло душное желание, подстегиваемое горьким, пустым хихиканьем.

— Ты, сука! Смешно тебе?! — Глаза будто перцем засыпало, ярость воспламенилась, как ртутные пары.

Борис резко нажал на тормоз, намереваясь прополоть девке гидроперитные лохмы, но вместо педали его нога уперлась в нечто мягкое, пружинящее и явно живое. Изрыгая грохочущие ругательства, он взглянул вниз. По ноге медленно ползла белая толстая змея. Отвратительная тварь смотрела на него безвекими розовыми глазами и щупала ткань его брюк трепещущей стрелочкой языка. Она блестела, как маринованный моллюск, и нежно льнула к нему, в то время как он заливался теплой мочой, трясясь и беззвучно хныча от ужаса.

До него наконец-то дошло. В кожу впились ледяные иглы, а в переносицу как будто ударила боксерская перчатка. Сердце забилось часто и громко, а глаза вылезли из орбит. Нижняя челюсть полностью расслабилась, задрожала. Еще немного, и слюна потекла бы из полуоткрытого онемевшего рта. Он вспомнил ее. Вспомнил, где видел эту глуповатую мордашку. Перед ним был оживший истерзанный негатив десятилетней давности. Обретшая плоть тень.

Застыв, как мошка в янтаре, он позволил надрывно закашлявшейся машине остановиться. Он ничего не чувствовал, кроме вонзившегося в него взгляда. Призрак смотрел на него, как злобный ребенок — рентгеновской вспышкой проникая в самую суть.

Девушка начала расстегивать блузку. Ее соски на смуглой коже были белы, как молоко, не пролившееся из них при жизни. Как гигантские гнойники, полные застывшего гусиного жира. Ее сладострастные движения обнажили упругий живот, и вонь стала нестерпимой — из пупка струились черви и бурая слизь.

— Я заждалась, милый! — Капризно надув губки, девушка с хлюпаньем раздвинула ноги и потянула вверх юбку.

— Твоя кошечка скучала по тебе! Ну же, приласкай меня! Как в тот раз!

Борис изо всех сил старался не смотреть на кошмарное месиво, клейкий и лоснящийся багровый натюрморт под задранной юбкой. Паутина из мяса, из блестящих кишок спускалась по ногам и пачкала ковролиновый пол.

Очень долго Борису казалось, что из воздуха исчез кислород. Ужас растравил в нем видения: подобно прибойной волне он долбится в остывающую мягкую плоть в сумеречной лесополосе, куда отбросил ее бампер его новенькой «восьмерки». Он молод, и дикая похоть при виде беспомощного женского тела шинкует его разум, как тесак капусту. Вспененное алое удовольствие заставляет корчиться и зло насмехаться над мыслью об искусственном дыхании рот в рот… Горьким гейзером рвоты Борис вернул себя обратно, в исполосованный смехом чудовища автомобиль. Смаргивая пауков с ресниц, он оглянулся на заднее сиденье.

— Она не проснется, — шепот призрака шелестел, как заржавевшая цепь. Черная вонь всасывалась в легкие вместе с этим звуком. Окрашивала кровью катившиеся из глаз слезы.

— Чего ты хочешь? — его голос был тонким, дребезжащим, дурно пахнущим.

Нечистоты, вызревшие в девичьем теле за много лет, заставили ее закашляться, забулькать, прежде чем она ответила:

— На ней серьги-сердечки. Я надела их первый раз на выпускной… Ты снял их с меня тогда, помнишь? На память? О, это так романтично, милый!

Холодной рукой, с которой кусками валилась черная мякоть, она погладила его по щеке, снова вызвав приступ безудержной рвоты. Боль сгибала пополам, как будто его собственный желудок отрастил зубы и приступил к торопливой трапезе.

— Да просто снял… Они ж золотые… Просто… прихватил их. Не знаю, зачем.

— Борис заглатывал воздух кусками, вытирая с подбородка едкую желчь.

— Ограбил меня? Верни! Из-за них меня убил?