Маланью в нашей деревне знали как первоклассную повитуху (повитуха — женщина, принимающая в деревнях роды). Почти все местные детишки с ее помощью на свет появились. До районной-то больницы несколько часов езды, пока доберешься — десять раз родить успеешь, а Маланьюшка тут, под боком, всегда помочь готовая.
Добавить в моё избранное
5 мин, 47 сек 7824
Детей своих у нее не было, Бог не дал, муж помер давно, вроде как ничего, кроме любимого ремесла у нее в жизни и не осталось. А дело свое она знала.
Случилась в нашей семье беда. Сестрица моя девятнадцатилетняя, Сонюшка, забеременела от женатого мужчины. «Нагуляла», — как тогда говорили. Мужик тот видный был, в деревне его уважали, да и в колхозе человек не последний. Семья у него к тому моменту немалая была: шестеро детишек подрастали. В общем, обрушился на нашу Соню народный гнев. Пальцем в нее в ту пору только ленивый, да глухой не тыкал. Жена того мужчины так и вовсе за волосы драть приходила. А она ничего, держалась. Да и что же тут поделаешь, полюбила, доверилась, а оно вон как вышло-то. Благо, батька с мамкой у нас добрые были, со двора не прогнали, жалели даже, поддерживали.
Вот пришла Сонюшке пора рожать. На дворе вечер поздний, темнотища, хоть глаз выколи, да и зима, вьюга свирепствует — в общем, о больнице и речи не шло. Пригласили Маланью. Та явилась быстро со всем своим оборудованием, всех нас из комнаты прогнала (хочу, мол, с роженицей одна остаться, чтобы вы тут не мешались… Соня за стенкой кричит, надрывается, а мы все в горнице столпились. Ждем.
И тут слышу я, что в дверь входную кто-то стучит. Громко так, отчетливо, ни с чем не спутаешь. Кого это, думаю, принесло на ночь глядя? Не иначе жена отца ребеночка опять скандалить заявилась, вот уж нашла время, ничего не скажешь! А семейство мое сидит как ни в чем не бывало, будто окромя меня и не слышит никто стука этого. Ладно, встала, пошла открывать. Отпираю, значит, дверь-то, а за ней никого. Темно, холодно, снег валом валит и ни души. Стою, рот раскрыла, не знаю, чего и думать… И вдруг чувствую, как мимо меня кто-то прошел. Вот ей-богу не поверите: нет вроде никого, а ощущение такое, что кто-то невидимый в дом проходит, даже как будто меня слегка коснулся. Страшно мне стало как никогда в жизни! Я дверь заперла и со всех ног обратно, в горницу, к своим. Рассказывать, конечно, ничего не стала, не до того им было, чтобы мои сказки слушать.
Сидим дальше, ожидаем. И тут вбегает к нам Маланья, вся взъерошенная, напуганная, глаза безумные. Забежала и сразу в угол к иконам. Рухнула на колени и давай кричать: «Господи, прости… Не убивеца я… Не убивеца… Не буду, не могу… Господи, спаси, сохрани и помилуй!». Мы к ней, давай расспрашивать, что приключилось. А она на ноги вскочила и снова в комнату к Сонечке. У сестры мальчик родился. Крупный, голосистый — настоящий богатырь! Как все успокоилось, мы Маланью в горнице посадили, чарочку ей поднесли и снова спрашивать начали, чего это она к иконам ринулась. Тут уж она не сдержалась и рассказала… Была я тогда совсем еще молодая. Мать меня повивальному делу обучила. Поначалу я ей помогала, а как она померла, сама стала детишек принимать. То ли Боженька меня каким талантом наградил, то ли мамка постаралась, но получалось у меня это очень хорошо. Бабы даже шутили, что тебе, Маланьюшка, на доктора бы выучиться.
Так вот, жила тогда в нашей деревне девка Варвара, которая, ну вот вроде вашей Соньки, от женатого понесла. Мужичок был зажиточный, семейство большое. Позорили все Варьку, мать дите вытравлять заставляла, а она ни в какую: рожу и все тут. И вот однажды, когда у девки-то уж пузо на нос лезло, заявилась ко мне жена мужика того.
— Ну, — говорит, — Маланья, ребенка Варвариного поди ты принимать будешь?
— А что ж, хоть бы и я, — отвечаю, — мне то что, я вон скольким помогла народиться и этому, даст Бог, помогу!
Она глазами от злости сверкает и говорит:
— Не надо ему родиться, ох, не надо! Муж говорит, что Варьку любит. Уйти к ней грозится, как только дите появится. Я тебе сколь хошь заплачу, только сделай так, чтобы ни потаскухи этой, ни ребенка ее на свете не было.
Я поначалу испугалась, прогнать ее хотела в три шеи, а потом задумалась. Ведь я же в ту пору замуж собиралась, деньги на свадьбу ой как нужны были. А сделаю все, как она просит, никто ж не дознается: мало ли, от чего баба при родах помереть может. Да и кто разбираться-то станет? Родителям может и легче, избавятся от позора на свои головы.
В общем, согласилась я. Вышло все благополучно, никто даже не подумал, что я к Варвариной смерти руку приложила. Только, видать, права пословица — как аукнется, так и откликнется. В жизни моей все с тех пор кувырком пошло. Жили с мужем чуть не с самой свадьбы как кошка с собакой. Я надеялась, что как детишки пойдут, все наладится, да куда там, не рождались у меня детки, как не старалась. Муж корил меня за это, говорил, что не нужна я ему пустая. Уйти собирался, но не успел, погиб — грозой его убило.
Осталась я вдовой. Мужики сватались ко мне, конечно, но я их всех гнала. Решила: поделом мне, буду одна век вековать, может хоть грех свой искуплю. Работала по-прежнему, никому в помощи не отказывала, стольким малюткам родиться помогла, уж и не сосчитать. А Варвара у меня из головы все не шла.
Случилась в нашей семье беда. Сестрица моя девятнадцатилетняя, Сонюшка, забеременела от женатого мужчины. «Нагуляла», — как тогда говорили. Мужик тот видный был, в деревне его уважали, да и в колхозе человек не последний. Семья у него к тому моменту немалая была: шестеро детишек подрастали. В общем, обрушился на нашу Соню народный гнев. Пальцем в нее в ту пору только ленивый, да глухой не тыкал. Жена того мужчины так и вовсе за волосы драть приходила. А она ничего, держалась. Да и что же тут поделаешь, полюбила, доверилась, а оно вон как вышло-то. Благо, батька с мамкой у нас добрые были, со двора не прогнали, жалели даже, поддерживали.
Вот пришла Сонюшке пора рожать. На дворе вечер поздний, темнотища, хоть глаз выколи, да и зима, вьюга свирепствует — в общем, о больнице и речи не шло. Пригласили Маланью. Та явилась быстро со всем своим оборудованием, всех нас из комнаты прогнала (хочу, мол, с роженицей одна остаться, чтобы вы тут не мешались… Соня за стенкой кричит, надрывается, а мы все в горнице столпились. Ждем.
И тут слышу я, что в дверь входную кто-то стучит. Громко так, отчетливо, ни с чем не спутаешь. Кого это, думаю, принесло на ночь глядя? Не иначе жена отца ребеночка опять скандалить заявилась, вот уж нашла время, ничего не скажешь! А семейство мое сидит как ни в чем не бывало, будто окромя меня и не слышит никто стука этого. Ладно, встала, пошла открывать. Отпираю, значит, дверь-то, а за ней никого. Темно, холодно, снег валом валит и ни души. Стою, рот раскрыла, не знаю, чего и думать… И вдруг чувствую, как мимо меня кто-то прошел. Вот ей-богу не поверите: нет вроде никого, а ощущение такое, что кто-то невидимый в дом проходит, даже как будто меня слегка коснулся. Страшно мне стало как никогда в жизни! Я дверь заперла и со всех ног обратно, в горницу, к своим. Рассказывать, конечно, ничего не стала, не до того им было, чтобы мои сказки слушать.
Сидим дальше, ожидаем. И тут вбегает к нам Маланья, вся взъерошенная, напуганная, глаза безумные. Забежала и сразу в угол к иконам. Рухнула на колени и давай кричать: «Господи, прости… Не убивеца я… Не убивеца… Не буду, не могу… Господи, спаси, сохрани и помилуй!». Мы к ней, давай расспрашивать, что приключилось. А она на ноги вскочила и снова в комнату к Сонечке. У сестры мальчик родился. Крупный, голосистый — настоящий богатырь! Как все успокоилось, мы Маланью в горнице посадили, чарочку ей поднесли и снова спрашивать начали, чего это она к иконам ринулась. Тут уж она не сдержалась и рассказала… Была я тогда совсем еще молодая. Мать меня повивальному делу обучила. Поначалу я ей помогала, а как она померла, сама стала детишек принимать. То ли Боженька меня каким талантом наградил, то ли мамка постаралась, но получалось у меня это очень хорошо. Бабы даже шутили, что тебе, Маланьюшка, на доктора бы выучиться.
Так вот, жила тогда в нашей деревне девка Варвара, которая, ну вот вроде вашей Соньки, от женатого понесла. Мужичок был зажиточный, семейство большое. Позорили все Варьку, мать дите вытравлять заставляла, а она ни в какую: рожу и все тут. И вот однажды, когда у девки-то уж пузо на нос лезло, заявилась ко мне жена мужика того.
— Ну, — говорит, — Маланья, ребенка Варвариного поди ты принимать будешь?
— А что ж, хоть бы и я, — отвечаю, — мне то что, я вон скольким помогла народиться и этому, даст Бог, помогу!
Она глазами от злости сверкает и говорит:
— Не надо ему родиться, ох, не надо! Муж говорит, что Варьку любит. Уйти к ней грозится, как только дите появится. Я тебе сколь хошь заплачу, только сделай так, чтобы ни потаскухи этой, ни ребенка ее на свете не было.
Я поначалу испугалась, прогнать ее хотела в три шеи, а потом задумалась. Ведь я же в ту пору замуж собиралась, деньги на свадьбу ой как нужны были. А сделаю все, как она просит, никто ж не дознается: мало ли, от чего баба при родах помереть может. Да и кто разбираться-то станет? Родителям может и легче, избавятся от позора на свои головы.
В общем, согласилась я. Вышло все благополучно, никто даже не подумал, что я к Варвариной смерти руку приложила. Только, видать, права пословица — как аукнется, так и откликнется. В жизни моей все с тех пор кувырком пошло. Жили с мужем чуть не с самой свадьбы как кошка с собакой. Я надеялась, что как детишки пойдут, все наладится, да куда там, не рождались у меня детки, как не старалась. Муж корил меня за это, говорил, что не нужна я ему пустая. Уйти собирался, но не успел, погиб — грозой его убило.
Осталась я вдовой. Мужики сватались ко мне, конечно, но я их всех гнала. Решила: поделом мне, буду одна век вековать, может хоть грех свой искуплю. Работала по-прежнему, никому в помощи не отказывала, стольким малюткам родиться помогла, уж и не сосчитать. А Варвара у меня из головы все не шла.
Страница 1 из 2
