Поезд

Потом наклонила голову на бок и сделала вопросительное лицо. Дамы, одобрительно сопя на кружку, закивали и одна из них продолжила.

— Работал Егорыч стрелочником на одной из наших веток. Здоровенный был мужик. А силищи-то сколько! Настоящий Илья Муромец. И еще шутник и проказник, все бы ему кого-нибудь разыграть. Ну и частенько катался с нами до Адлера, у него там его сестра с мужем жили. Уезжал ненадолго, самое большее на пару недель. А пока его на стрелке не было — его напарник замещал.

Ездил Егорыч с нами именно вот в этом купе, дюже оно ему нравилось: и курилка рядом и туалет. Охоч он был до выпивки в дороге. А как уж веселил нас весь путь своими шутками — прибаутками! Историями нереальными из жизни стрелочника, как он видал кикимор лесных да леших болотных. Мы, конечно, в эти истории не верили. Зато молодые еще были, хохотали всю дорогу. Тамара, вон вообще в него влюблена была. Да и похоже, не без взаимности. (Тут Тамара несмотря на свой возраст уставилась в пол и чуть зарделась).

Так вот, на той самой стрелке давно прикормил он медвежонка. И заботился о нем пуще матери родной. И молочка и рыбки и мясца добудет. И дичи какой постреляет. Да и знакомые из деревень поблизости отруби и кости ненужные им частенько привозили. То говяжьи, то свиные. Для хорошего человека с добрым медведем никому лишнего не жалко было.

В общем, вырос его Потап, любовь у них была такая добрая, крепкая, как у отца с сыном. А тут возьми да у сестры Егорыча муж помри. Ну и поехал он на похороны, да и сестру утешить надо было. И вернулся он только через полтора месяца. А медведь мало того что голодный по «сладкому», папа-то уехал, гостинцев долго не приносил (напарник его рыбой с куропатками не баловал, да и боялся его), так еще и соскучился Потап. И, видать, не захотел больше отпускать от себя отца своего далеко и надолго.

Дообнимались Егорыч с Потапом до такой степени, что медведь возьми да укуси его, ведьмака лесная (ох, прости Господи). А мы как раз там рядом проезжали. Ну и напарник на ближайшей станции после стрелки нас воплями и причитаниями встречает — так мол и так. Станция захолустная, больниц — врачей нормальных нет, помогите! Конечно, срочно загрузили Егорыча в это его любимое купе, вот на эту самую полку, а пьяный был еще с дороги, до укуса, может, из-за этого и не так сильно мучился.

Но хрипел так страшно из-за разорванного горла. Как будто рычит и что-то хочет сказать, только мы не понимали, что. Кровища было. Все заливало, все поездные простыни израсходовали, чтобы рану заткнуть да кровь остановить. Тут первую помощь ему оказали, но живого довезти не успели. Помер прямо у нас на руках, Царствие ему Небесное.

А напарник потом уже рассказал, что Потап ушел в лес. И не раз слыхали не только он, но и редкие свидетели, рев двух медведей совсем рядом с этой стрелкой. Звуки, мол, такие, словно играют они, об сосны спины чешут и по траве друг друга валяют. Хотя ни одного из них никто не видел.

Вот с тех пор и являлся Егорыч сюда. Раз в год. В день своей смерти. Бывало и с утра его видели, бывало и днем. И в сумерках и ночью. В аккурат вчера этот день и был.

Ну, тут я возмутилась, несмотря на всю трагичность повести:

— Так как же вы в это купе людей сажаете?

— То вокзал билеты продает, милая, а не мы. Мы уж и говорили и писали, только кто ж поверит-то? Все без толку.

— Ну и что? У вас вон два купе были свободными совершенно, неужели нельзя было меня туда определить?

— А вас кто селил? — все взгляды обратились к молоденькой.

— Вы уж не обессудьте, она ничего не знала, мы ей не рассказывали, чтобы не пугать девочку, она тут первый год с нами работает. Да и не показывался Егорыч уже четыре года как, мы думали, что закончил он свои хулиганства.

Молоденькая сидела, ни жива, ни мертва, глядя на ту самую полку и жадно хватая ртом воздух.

— Простите, я не. не. не смогу больше тут работать. Зла не держите. — и выбежала, вытирая набежавшие от волнения и ужаса слезы, а другой рукой держась за горло, явно пытаясь сдержать рвотные позывы.

Я посидела, прикинула что-то в том мозгу, который у меня еще остался.

— Почему же никто его вчера больше не видел и не слышал кроме меня? Почему я ночью не видела никого из людей в поезде? Почему меня никто не слышал? Почему я не могла сдвинуться с места?

— Это его купе. Его вагон. И его поезд. Тут он волен делать что угодно. Но только в этот день, в день своей смерти. Он может в любой момент появиться из ниоткуда, как и исчезнуть в никуда. Хоть через дверь вломиться, хоть появиться случайным образом на соседней с Вами полке. Вы проснулись — а он вот, пожалуйста, рядом храпит. Может затеять любую проказу с тем, кто сидит в его теперь уже, как он, наверное, считает, берлоге. Может даже, как Вы убедились, в любой момент остановить поезд. И он сам выбирает, кому его видеть, вот в этот раз выбор пал на Вас.