Перед прочтением данной истории следует ознакомиться с историей «Доходяга», являющейся ее предысторией.
Добавить в моё избранное
7 мин, 54 сек 15482
О себе, да о начале всей мути, что у нас произошла, да о доходяге я рассказал — а дальше вот чего вышло. Как парнягу-то похоронили, пару месяцев все было, как обычно — работа, пивасик с пацанами вечером — все норм, короче, как у людей. И тут, аккурат в начале осени, чертовщина и прочая хрень и началась. Поначалу все больше бабки на скамейках жуть нагоняли — ну да чего с них взять? Язык как помело, жизнь скука — чего бы и не позадвигать страшные сказки про живую темноту, ходячих мертвецов на кладбище да скорый конец света. Таких концов света на моей памяти уже штуки три было.
Батюшка из ближайшей церквушки тоже масла в огонь подлил — не открыл наутро двери. А когда те же пугливые бабули ментов вызвали, чтоб те выяснили, чего стряслось, и церковь вскрыли, тот сидел посреди зала в кружке, мелом очерченном, с молитвенником рядом, крестом в руках зажатым — бороду жевал да что-то про чертей бормотал. Короче, беса гнал батюшка.
Ходили мы себе с пацанами, посмеивались: мы-то знаем, что черт — это такая незавидная роль в тюрьме, а не волосатый мужик с рогами, и нормальному пацану чертей бояться не положено. А потом пропал Игнат. Хватило мозгов у этого дурика на бухую голову заявить, что он черта не боится — ну вот вообще. Компашка до подколок скорая — ну и сказали ему пацаны, мол, если за базар отвечаешь, иди и принеси венок со свежей могилы на кладбище, а иначе, Игнатка, если сдрейфишь — выбегай с утреца пораньше во двор в одних семейках да песни пой, солнышко буди.
Игнатка пяткой в грудь себя стукнул: «Отвечаю! Пацан сказал — пацан сделал!» — и пропал. На следующий день пошли дурилу искать всем районом. Район прочесали, наливайки прочесали, в участок наведались (там аж обалдели, что хулиганье отпетое само в отделение пришло), кладбище тоже — нет Игнатки. Нашли. Сидел на пустыре возле кладбища в кустах — венок обнял, глаза стеклянные, слюни пускает да бормочет чего-то. Похоже, молитву.
Подобрали, привели в родные места, водкой отпоили. Бедолага отошел маленько — и давай задвигать: призраки, мертвецы, черти-демоны («Сам Сатана, едрить! Отвечаю!») по его, Игнатки, чистую, незамутненную да безгрешную душу. Слушаем — гонит, думаем, подходящий героический рассказ сочиняет. Посмотрели на рожу — не гонит. Истерит. Игнат — пацан веселый, истории сочинять да приукрашивать мастер — но такого за ним отродясь не водилось. Не из робких он.
Короче, в тот вечер вся наша компашка больше молчала и пиво в глотки не лезло — свое каждый думал. А я сидел, и вертелся у меня в башке игнаткин треп. Дурь лезла всякая в голову. Ведь когда Игнатку нашли да домой тащили, на том пустыре возле кладбища, где еще свалку устроили, метрах эдак в тридцати мирно кушал мусор барбос — тощий, кожа да кости. Только сейчас как-то стрельнуло. Не тощий он. Пуза нет у него — сгнило пузо. И запах гнилой не от свалки был. Мотнул я головой — вот же дурь в башку лезет! Вот что значит, один дурик лапши на уши навешает — хрень потом всякая мерещится. Белку, видать, Игнатка словил — пора бедолагу в клинику отправлять.
Озвучив эту идею, посоветовал отныне Игнатке не наливать да присмотреться к пацану — вдруг действительно допился. Пацаны повеселели — такое объяснение все расставляло на свои места. На том и разошлись.
Засыпал я в тот день тяжело. Обычно-то отрубаюсь после дня, как убитый — а тут муть какая-то: душно — и только в сон проваливаюсь, как начинаю шкурой чуять, будто тени в комнате плавно движутся. Достало меня — открыл глаза. Ну, думаю — от духоты это. Приоткрою окно, чтобы легче дышать. Встал, к окну идти намерился… и, едрить-колотить, заорал благим матом (ни в жизнь такую конструкцию ни до, ни после повторить не мог). Снаружи на оконной раме, широко расставив лапы, сидела какая-то хрень. Именно хрень. Помню плохо — видел я ее только секунду. Тело у хрени было вроде человеческое, белое, как бумага; конечностей явно больше, чем человеку положено — непарное количество то ли рук, то ли ног, с разным количеством суставов, изгибающихся… ну, короче, не бывает так с нормальными руками-ногами. И голова — на длинной тонкой шее, свободно на ней проворачивающаяся под любым углом. Глаза не запомнил — запомнил, что большие. И рот… нет, не рот — ротяра! Улыбающийся (именно улыбающийся, не скалящийся! Типа, привет, братиша, а я тут у тебя на окошке сижу, пялюсь, как ты в кровати ворочаешься — и очень мне забавно), с будто обломанными кривыми желтыми зубами внутри.
Схватил я табуретку — ну, думаю, щас окно открою, вжарю, куда придется, а потом пусть с тобой всякие профессора разбираются, да выясняют, че ты за чупокабра! А хренушки. Нету ничего за окном. Пусто. Ну, думаю, приснилось же.
Мать зашла.
— Сына, — говорит, — приснилось чего, что ли?
— Да, — отвечаю.
— Душно, вот и снится дурь всякая.
А самого трясет. Мать головой покачала и говорит:
— Ты не волнуйся, это сон просто… только окно не открывай полностью, а?
Батюшка из ближайшей церквушки тоже масла в огонь подлил — не открыл наутро двери. А когда те же пугливые бабули ментов вызвали, чтоб те выяснили, чего стряслось, и церковь вскрыли, тот сидел посреди зала в кружке, мелом очерченном, с молитвенником рядом, крестом в руках зажатым — бороду жевал да что-то про чертей бормотал. Короче, беса гнал батюшка.
Ходили мы себе с пацанами, посмеивались: мы-то знаем, что черт — это такая незавидная роль в тюрьме, а не волосатый мужик с рогами, и нормальному пацану чертей бояться не положено. А потом пропал Игнат. Хватило мозгов у этого дурика на бухую голову заявить, что он черта не боится — ну вот вообще. Компашка до подколок скорая — ну и сказали ему пацаны, мол, если за базар отвечаешь, иди и принеси венок со свежей могилы на кладбище, а иначе, Игнатка, если сдрейфишь — выбегай с утреца пораньше во двор в одних семейках да песни пой, солнышко буди.
Игнатка пяткой в грудь себя стукнул: «Отвечаю! Пацан сказал — пацан сделал!» — и пропал. На следующий день пошли дурилу искать всем районом. Район прочесали, наливайки прочесали, в участок наведались (там аж обалдели, что хулиганье отпетое само в отделение пришло), кладбище тоже — нет Игнатки. Нашли. Сидел на пустыре возле кладбища в кустах — венок обнял, глаза стеклянные, слюни пускает да бормочет чего-то. Похоже, молитву.
Подобрали, привели в родные места, водкой отпоили. Бедолага отошел маленько — и давай задвигать: призраки, мертвецы, черти-демоны («Сам Сатана, едрить! Отвечаю!») по его, Игнатки, чистую, незамутненную да безгрешную душу. Слушаем — гонит, думаем, подходящий героический рассказ сочиняет. Посмотрели на рожу — не гонит. Истерит. Игнат — пацан веселый, истории сочинять да приукрашивать мастер — но такого за ним отродясь не водилось. Не из робких он.
Короче, в тот вечер вся наша компашка больше молчала и пиво в глотки не лезло — свое каждый думал. А я сидел, и вертелся у меня в башке игнаткин треп. Дурь лезла всякая в голову. Ведь когда Игнатку нашли да домой тащили, на том пустыре возле кладбища, где еще свалку устроили, метрах эдак в тридцати мирно кушал мусор барбос — тощий, кожа да кости. Только сейчас как-то стрельнуло. Не тощий он. Пуза нет у него — сгнило пузо. И запах гнилой не от свалки был. Мотнул я головой — вот же дурь в башку лезет! Вот что значит, один дурик лапши на уши навешает — хрень потом всякая мерещится. Белку, видать, Игнатка словил — пора бедолагу в клинику отправлять.
Озвучив эту идею, посоветовал отныне Игнатке не наливать да присмотреться к пацану — вдруг действительно допился. Пацаны повеселели — такое объяснение все расставляло на свои места. На том и разошлись.
Засыпал я в тот день тяжело. Обычно-то отрубаюсь после дня, как убитый — а тут муть какая-то: душно — и только в сон проваливаюсь, как начинаю шкурой чуять, будто тени в комнате плавно движутся. Достало меня — открыл глаза. Ну, думаю — от духоты это. Приоткрою окно, чтобы легче дышать. Встал, к окну идти намерился… и, едрить-колотить, заорал благим матом (ни в жизнь такую конструкцию ни до, ни после повторить не мог). Снаружи на оконной раме, широко расставив лапы, сидела какая-то хрень. Именно хрень. Помню плохо — видел я ее только секунду. Тело у хрени было вроде человеческое, белое, как бумага; конечностей явно больше, чем человеку положено — непарное количество то ли рук, то ли ног, с разным количеством суставов, изгибающихся… ну, короче, не бывает так с нормальными руками-ногами. И голова — на длинной тонкой шее, свободно на ней проворачивающаяся под любым углом. Глаза не запомнил — запомнил, что большие. И рот… нет, не рот — ротяра! Улыбающийся (именно улыбающийся, не скалящийся! Типа, привет, братиша, а я тут у тебя на окошке сижу, пялюсь, как ты в кровати ворочаешься — и очень мне забавно), с будто обломанными кривыми желтыми зубами внутри.
Схватил я табуретку — ну, думаю, щас окно открою, вжарю, куда придется, а потом пусть с тобой всякие профессора разбираются, да выясняют, че ты за чупокабра! А хренушки. Нету ничего за окном. Пусто. Ну, думаю, приснилось же.
Мать зашла.
— Сына, — говорит, — приснилось чего, что ли?
— Да, — отвечаю.
— Душно, вот и снится дурь всякая.
А самого трясет. Мать головой покачала и говорит:
— Ты не волнуйся, это сон просто… только окно не открывай полностью, а?
Страница 1 из 3
