Любил Семёныч грибы сушить очень, особенно по осени. Сушил их прямо на верёвке в огороде, поэтому у этого мудака старого вместо белья всегда грибы красовались прямо на прищепках. Смачивал он их каким-то чудотворным своим снадобьем, кое и микробов убивало, и медведей.
Добавить в моё избранное
7 мин, 47 сек 6174
Как-то раз в тьму ночнущую этот хрен сдолбился в мою хату, и стал орать про какого-то болотного монстра, который к нему пришёл, и дома водку глушит…
— Ах ты манка морщинистая, опять водку втихаря бухал. Яж тебе щас, морде твоей красной набубеню по самый огород огурцов. Болотный монстр на то и болотный, чтоб в болоте жить, а не у тебя.
А Семёныч только и заладил:
— Говорю тебе, монстрище, хоть курей воруй, огромное, всё в говнище, и у меня сидит.
Я затылок почесал, говорю:
— Мож Игнатьич к тебе пожаловал?
Нет, ну а что, тот хрен не мылся ещё с поражения Бонапарта, потому присутствие Игнатьича чуяла вся деревня, даже если он и был где-то на окраине.
— Нечисть это, говорю тебе, ружьё бери, и со мной пошли.
Взял я ружьё, фуфайку свою из перьев самой опасной селёдки мира, и рыбку прихватил.
— А это на кой огурец?
— А пингвинов если встретим?
— Какие те пингвины в деревне?
— Ну мало ли что… Пришли мы значит к Савельичу, и наблюдаем такую картину: на столе стоит пустой бокал, рядом пустая бутыль. По всей хате следы из какого-то говна, ведут от выхода, и к нему же ведут обратно.
— Ушёл зараза! — говорит Семёныч.
Я припугнулся, что делать не знаю. Семёныч поглядел за окно, да как рявкнет:
— Вот же навоз коровий, грибы мои украл, нагонять надо, а то эта тварь бессмертной станет.
Погнали мы в лес, по следам говнистым за этой чертовщиной хуторской.
Было у нас болотце в лесу, к нему следы и вели. Зашли мы в самую глухосрань невиданную, кругом совоуханье, кролики свистят — страшно. Грю — мож назад побуянем? Не, я без грибов не уйду, — грит Семёныч. Вот чёрт старый.
Слышу я хруст веток, понимаю, что к нам кто-то крадётся. Я ружьё нацелил, и как с дуру выстрелю! В кустах шум, вздох, что-то тяжёлое упало на землю, и так жалобно простонало:
— Сууууука… Семёныч, тут же в кусты рванул — вылезает с круглыми глазами, грит мне:
— Ах ты хлебожор в ушанке, ты же лося подстрелил.
— Ничё, — грю, — воробьи доклюют.
Вдруг в кустах опять зашевелилось — видим лося какая-то херня непонятная тащит. Я ору:
— Рога бросай! — и ружьё направил.
На меня какая-то грязевая куча повернулась, а на шее у неё грибы Семёна. Тот прям и вахнул.
— Грибы в дерёвню, падла говнистая! — орёт.
Чудовище лося бросило, и на нас двинулось.
— Стреляй, хуторский ты хрен, стреляй, — орёт Семён.
Я прицелился, и прямо в тыкву его обвисшую попадонил. Тот как-то заурчал недовольно, и на нас опять погнал.
— Грибы я те грю гони, лососень ты заморская! — не унимается Семёныч, — стреляй косая ты перделка, стреляй.
Я прицелился и опять в его репу заребехал. Чудовище завыло, грибы бросило, и к болоту поскакало. Семёныч обнял свои грибы, расцаловал, повесил на себя их на верёвочке, и меня погнал домой, отмечать победу. Днём с мужиками мы пришли на эту местность — ничего не нашли. И лось куда-то пропал. А чудовище это более никто не видывал. Такая вот история.
Рыбалка Дело было в начале осени. Накопали мы с Семёнычем червяков, и отправились на мельку, в глухом старолохматом месте, где ни одной едрёны морковы нету, чтобы никто не мешал. Предварительно запаслись водкой, чтобы не страдать от обезвоживания организма, так как, эдак, рыбалка без водки, что дятел без клюва. Так вот. Денёк выдался, значит, овощной, всмысле репа на небе сияла ещё та. Ну мы как всегда, одели по фуфайке, на случай, если в этой глухозасранной сраномане встретим пингвинов, остаканили предварительно бутылку водки, и потащили лодку своим каком по лесу, ибо до этого места по реке было плыть неудобно. Проволокли мы её, значит, вспомнили что она надувная, и что мы с Семёнычем два староармянских мудака, но что уж было делать. Спустили мы лодку, залезли в серёдку, чтобы ловка была красной, и стали рыболовить.
Солнышко тогда, эдак, уже далековато забралось, и струило нам лучами в глазки. Сидим мы с Семёнычем, водка уже улеглась в организме, ещё хочется.
— Нельзя, — говорит Семёныч, улавливая мой жадный взгляд на ящик, — вот поймаем — отметим.
Сидим мы, значит, дальше, рыбачим. И тут вдруг такая картина. Всеми зубами своими клянусь, правда это была, ни слова не совру. Высовывается из воды, недалеко от нашей лодки, жопа, человеческая, и явно голая. Пропердит так громко, и внушающе, и обратно в воду. Я офигевшим взглядом на Семёныча смотрю, говорю:
— Старая ты машонка, что это за пень был?
— Водолазы, гады, нам всю рыбу спугивают, наверняка, — промямлил Семёныч.
Ну ладно, думаю, какого хрена в реке не увидишь… Бывает, что уж. Ещё раз рыбу нам пугать вздумают, так по попам пополучают. Поймаю на крючок, и будем водолаза жарить, а не рыбу потом.
Сидим дальше, рыбачим.
— Ах ты манка морщинистая, опять водку втихаря бухал. Яж тебе щас, морде твоей красной набубеню по самый огород огурцов. Болотный монстр на то и болотный, чтоб в болоте жить, а не у тебя.
А Семёныч только и заладил:
— Говорю тебе, монстрище, хоть курей воруй, огромное, всё в говнище, и у меня сидит.
Я затылок почесал, говорю:
— Мож Игнатьич к тебе пожаловал?
Нет, ну а что, тот хрен не мылся ещё с поражения Бонапарта, потому присутствие Игнатьича чуяла вся деревня, даже если он и был где-то на окраине.
— Нечисть это, говорю тебе, ружьё бери, и со мной пошли.
Взял я ружьё, фуфайку свою из перьев самой опасной селёдки мира, и рыбку прихватил.
— А это на кой огурец?
— А пингвинов если встретим?
— Какие те пингвины в деревне?
— Ну мало ли что… Пришли мы значит к Савельичу, и наблюдаем такую картину: на столе стоит пустой бокал, рядом пустая бутыль. По всей хате следы из какого-то говна, ведут от выхода, и к нему же ведут обратно.
— Ушёл зараза! — говорит Семёныч.
Я припугнулся, что делать не знаю. Семёныч поглядел за окно, да как рявкнет:
— Вот же навоз коровий, грибы мои украл, нагонять надо, а то эта тварь бессмертной станет.
Погнали мы в лес, по следам говнистым за этой чертовщиной хуторской.
Было у нас болотце в лесу, к нему следы и вели. Зашли мы в самую глухосрань невиданную, кругом совоуханье, кролики свистят — страшно. Грю — мож назад побуянем? Не, я без грибов не уйду, — грит Семёныч. Вот чёрт старый.
Слышу я хруст веток, понимаю, что к нам кто-то крадётся. Я ружьё нацелил, и как с дуру выстрелю! В кустах шум, вздох, что-то тяжёлое упало на землю, и так жалобно простонало:
— Сууууука… Семёныч, тут же в кусты рванул — вылезает с круглыми глазами, грит мне:
— Ах ты хлебожор в ушанке, ты же лося подстрелил.
— Ничё, — грю, — воробьи доклюют.
Вдруг в кустах опять зашевелилось — видим лося какая-то херня непонятная тащит. Я ору:
— Рога бросай! — и ружьё направил.
На меня какая-то грязевая куча повернулась, а на шее у неё грибы Семёна. Тот прям и вахнул.
— Грибы в дерёвню, падла говнистая! — орёт.
Чудовище лося бросило, и на нас двинулось.
— Стреляй, хуторский ты хрен, стреляй, — орёт Семён.
Я прицелился, и прямо в тыкву его обвисшую попадонил. Тот как-то заурчал недовольно, и на нас опять погнал.
— Грибы я те грю гони, лососень ты заморская! — не унимается Семёныч, — стреляй косая ты перделка, стреляй.
Я прицелился и опять в его репу заребехал. Чудовище завыло, грибы бросило, и к болоту поскакало. Семёныч обнял свои грибы, расцаловал, повесил на себя их на верёвочке, и меня погнал домой, отмечать победу. Днём с мужиками мы пришли на эту местность — ничего не нашли. И лось куда-то пропал. А чудовище это более никто не видывал. Такая вот история.
Рыбалка Дело было в начале осени. Накопали мы с Семёнычем червяков, и отправились на мельку, в глухом старолохматом месте, где ни одной едрёны морковы нету, чтобы никто не мешал. Предварительно запаслись водкой, чтобы не страдать от обезвоживания организма, так как, эдак, рыбалка без водки, что дятел без клюва. Так вот. Денёк выдался, значит, овощной, всмысле репа на небе сияла ещё та. Ну мы как всегда, одели по фуфайке, на случай, если в этой глухозасранной сраномане встретим пингвинов, остаканили предварительно бутылку водки, и потащили лодку своим каком по лесу, ибо до этого места по реке было плыть неудобно. Проволокли мы её, значит, вспомнили что она надувная, и что мы с Семёнычем два староармянских мудака, но что уж было делать. Спустили мы лодку, залезли в серёдку, чтобы ловка была красной, и стали рыболовить.
Солнышко тогда, эдак, уже далековато забралось, и струило нам лучами в глазки. Сидим мы с Семёнычем, водка уже улеглась в организме, ещё хочется.
— Нельзя, — говорит Семёныч, улавливая мой жадный взгляд на ящик, — вот поймаем — отметим.
Сидим мы, значит, дальше, рыбачим. И тут вдруг такая картина. Всеми зубами своими клянусь, правда это была, ни слова не совру. Высовывается из воды, недалеко от нашей лодки, жопа, человеческая, и явно голая. Пропердит так громко, и внушающе, и обратно в воду. Я офигевшим взглядом на Семёныча смотрю, говорю:
— Старая ты машонка, что это за пень был?
— Водолазы, гады, нам всю рыбу спугивают, наверняка, — промямлил Семёныч.
Ну ладно, думаю, какого хрена в реке не увидишь… Бывает, что уж. Ещё раз рыбу нам пугать вздумают, так по попам пополучают. Поймаю на крючок, и будем водолаза жарить, а не рыбу потом.
Сидим дальше, рыбачим.
Страница 1 из 3
