Призрак

— Какие сказки? — пытаюсь разговорить попутчика.

— Там все услышите… — он взволнован и немногословен.

— Я сам ничего не видел, мало что знаю…

— Там эти зэки всякую ерунду понапридумывали, — говорит Марс, он, оказывается, тоже решил пройтись со мной.

— Теперь вон даже из «закрывашки» в общие камеры перевести просят. Раньше самый густонаселенный отсек был, а теперь — меньше половины осталась. Не понимают, олухи, что их наверху«общаковские» быстро загрузят. Блатные с подвала тоже бегут, все умоляют их наверх перевести, хоть к параше — лишь бы наверх. Один пожизненник вены вскрыл — не для показухи, по настоящему, еле откачали. 10 лет сидел, все нормально было — а теперь перевода требует. Мне кажется, это опять какая-то хитрая акция, чего то добиться хотят. Ну ладно, дальше видно будет, если что, сил у нас хватит.

Спускаемся к подвалу. В корпусе — как всегда вонь, тусклое освещение, стены как будто сужаются. Все это очень гнетет. Первый подвальный пост. Молодой солдатик-охранник бледный, как полотно. В руках четки — видимо, молился.

— И тебя запугали? — по-отечески хлопает его по плечу Марс.

— Не ссы, скоро сменят.

Подходим к камере…

— Здесь второго убили. — говорит Марс.

— Первую камеру уже прибрали. Только зэки туда наотрез отказываются возвращаться. А куда их девать, изолятор и так переполнен…

— Нервы крепкие? — спрашивает, открыв дверь.

— Тогда заходи…

Я на своей работе видел много трупов. в том числе и искалеченных. А тут даже трупа не было, но меня все равно чуть не вырвало… ВСЯ камера в крови. Обе двухэтажные железные кровати разбиты в хлам. Разводы крови даже на потолке (а потолки-то высокие!). Не капли, а именно разводы. Как будто труп тащили по потолку, как по полу.

— А сколько убийц было? — в недоумении спрашиваю я.

— В том то и дело, что один, — отвечает начальник СИЗО.

— Это ж надо так от наркоты рехнуться, чтоб такое сотворить!

Осматриваюсь. От запаха крови становится плохо. Поскорее выхожу.

— Сынок, уходи отсюда побыстрее…

— В кормушку (окно для приема пищи, остальные двери сплошные) из соседней камеры высовывается морщинистое лицо.

Нервничающий надзиратель, который как тень повсюду ходит за мной и начальником изолятора, с грохотом захлопывает кормушку, чуть не ударив по лицу зэка.

— Во время бунта все задвижки на кормушках поотламывали, — говорит Марс.

— До них пока руки не дошли, скоро сделаем.

Что удивительно, остальные зэки сидят тише воды ниже травы. Хотя обычно, видя посетителя, сразу же орут о плохих условиях и беспределе.

— Можно мне с ним поговорить? — спрашиваю Марса.

— Говори, — после некоторых раздумий отвечает он.

— А я побежал. Дел много. Потом ко мне зайдешь.

— Уходи, сынок, не о чем со мной разговаривать. — говорит зэк. Надзиратель, что остался со мной, заметно нервничает и просит побыстрее закругляться.

— Не сокамерник его убил, — зэк продолжает.

— Здесь все слышали, что происходило. Они оба, и убитый, и его сокамерник, орали как резаные. А я еще и видел… (Его камера напротив. Прим. авт.)

— А кто? — спрашиваю я, ожидая очередной рассказ о беспределе надзирателей.

— Призрак!

— Кто!

— Призрак… Он по подвалу постоянно бродит. Зря мы кровяку по стенам брызгали. Вызвали нечистую…

Мне страшно и смешно одновременно. Матерый уголовник и верит в призраков. С другой стороны…

— Кум (так называют зэки начальника СИЗО) не верит. Думает, рехнулись мы все. А вот ты сам подумай. Тот, убитый, больше ста килограммов весил, борец был профессиональный. А его сосед — меньше меня. (Собеседник — килограммов 40 весом. Прим. авт.) Как он его мог по всей камере швырять? По потолку таскать? Он себе специально даже глаза вырезал, чтобы не видеть, что в камере происходит.

Меня пробирает дрожь. Смотрю на охранника; бледный, как мел, он кивает: мол, правда.

— Я его уже много раз видел, как и все здесь, — продолжает зэк. («Мы все видели» — кричат из соседней камеры.) — Он в порванной телогрейке на голое тело, в рваных штанах, босиком. Все тело изрезано бритвой, особенно лицо. Вместо одной руки — угловина. (Угловина — угол железной кровати, зэки их отламывают и используют как оружие во время бунтов. Прим. авт.) Я видел… Он того, здоровяка, как тряпку швырял, по потолку таскал. А щуплого не тронул… почему-то…

— Брат, попроси нас перевести хотя бы с подвала, — умоляет уголовник из соседней камеры.

— Век не забудем…

— Говорят, он уже вверх поднимался, на второй этаж… Раньше только в подвале был, — продолжает рассказывать мой собеседник.

Тут в одной из камер с дальнего конца продола (из закрывашки) раздается дикий вопль и плач одновременно.

— Он пришел, вон он стоит!