Наконец-то моя жизнь подошла к концу. Я последним взглядом обвёл комнату и находящихся в ней людей. Жена, почти вдова, комкала промокший платок у опухшего лица. Сыновья стояли рядом и явно сдерживали слёзы. Чуть поодаль невестки опустили головы и кусали губы, сдерживая рыдания. Внуки и внучка притихли и со страхом, смешанным с любопытством, наблюдали за умирающим мной.
Добавить в моё избранное
7 мин, 44 сек 948
Было бы забавно встряхнуться, выдернуть иглу из вены, громко расхохотаться и в клочья разорвать завещание. Но я не в силах это провернуть, и, кроме того, все они знают об условиях завещания, моё воскрешение стало бы для них, наверное, жестоким разочарованием. И меня бы считали плохим. Я не мог этого допустить. И я умер.
Пролетел по светящемуся тоннелю и попал в помещение с двумя дверями — чёрной и белой. Ничего нового — я давным-давно читал и про тоннель, и про двери. За столом посреди комнаты сидел молодой бородач в сером балахоне или рясе (я никогда не был набожным, по мне, так каждая ряса — балахон). Не отрываясь от огромной книги, он кивнул на стул, я присел и стал осматриваться. Правда, смотреть было не на что: стены помещения были скрыты за белёсым туманом, обе двери были одинаковыми, не считая цвета, сплошными и гладкими без каких-либо узоров. Бородач неторопливо переворачивал страницы книги, похожей на библиотечную подшивку ежедневной газеты, и что-то бормотал под нос. Потом он поднял на меня глаза:
— Вам туда, — показал он на белую дверь.
— А что там? — спросил я.
— Рай, — бородач явно удивился, видимо, нечасто ему задавали вопросы про белую дверь.
— Почему рай? Я же был неверующим, — я всё ещё надеялся.
— Ну… — он растерянно смотрел на меня, — в вашем случае вера не главное. Вы прожили замечательную жизнь, сделали много добра, грехов не совершали, воспитали хороших детей, всех любили. И за меньшие заслуги отправляют в рай, а уж вам там самое место.
— А потом меня куда? Или мне вечно сидеть в этом вашем раю? — перспектива меня не радовала.
— Зависит от вашего желания. Можете снова переродиться.
— Ладно, последний вопрос. А если бы я попал в ад?
— Вам не нужно знать, что там, где вас быть не должно.
Бородач мягко улыбнулся, встал из-за стола и постучал в белую дверь. Та тут же распахнулась, и я вошёл. Меня со всех сторон окружили люди в белых одеждах и повели куда-то прочь от входа. Над головой всю дорогу кружили крылатые младенцы, играли на маленьких золотых лирах и ангельскими голосами пели «Аллилуйя вновь прибывшему». Лицемеры. Всегда вокруг одни лицемеры.
Я всегда знал, что я плохой. Моя мать сообщала мне об этом каждый раз, когда я пачкал сначала пелёнки, потом одежду. И я пытался не пачкать. Потом мне об этом говорила воспитательница в детском саду, кода я не хотел есть невкусную кашу. И я ел. Потом учительница в школе объясняла, что кто не старается учиться, — тот плохой. И я старался.
Одноклассника Лёшку травил весь класс. Он был не таким, как остальные. Отца у него не было, были выпивающая мать, работавшая уборщицей на трёх работах, лежачая бабушка и умственно отсталая сестра. Лёшка ходил в школу в обносках с чужого плеча, со старым облезлым портфелем, после учёбы мыл стёкла машинам на перекрёстке, а, став постарше, устроился в автомастерскую помощником мастера. Учился Лёшка всегда хорошо. И я не понимал, почему, несмотря на это его, считают плохим и выбрасывают его портфель из окна, толкают с лестницы и кидаются в него грязными тряпками, плюют в его тарелку в столовой. Я мысленно присоединялся к линчевателям и даже шёл дальше — валил Лёшку на землю, обломком кирпича превращал его лицо в кровавое месиво, забрасывал жёлтыми листьями и поджигал эту шевелящуюся кучу. Но я не хотел, чтобы он заметил, что я плохой. И я не принимал участия в травле, давал Лёшке свои книжки, угощал яблоками на перемене, прятал его портфель от растерзания и попросил своего отца замолвить словечко перед приёмной комиссией техникума, где хотел учиться Лёшка.
Лёшка меня разочаровал. Он оказался слепцом, не способным видеть истину. Уезжая в Германию работать по контракту на знаменитый автоконцерн, он сказал:
— Знаешь, только благодаря тебе я держался. Иногда хотелось под поезд и покончить со всей своей осточертевшей жизнью. Твои дружба и помощь помогли мне выжить. Ты хороший человек. Спасибо тебе за всё.
Летняя подработка спасателем на черноморском пляже дала мне массу возможностей убедиться, что я плохой. Увидев в бинокль барахтающегося за буйками человека, я мог ярко представить, как он слабеет, чувствует судороги в ногах, всё на дольше погружается и всё чаще глотает солёную воду. От этих фантазий я ощущал, как меня уносит на волнах удовольствия. Но я был спасателем, и, если бы не спасал тонущих, все вокруг считали бы меня плохим. И я бежал по пирсу, прыгал в моторку и нёсся спасать, а потом, на берегу, делал искусственное дыхание, чтобы утопленник выжил. Чтобы никто не догадался, что на самом деле мне хотелось насыпать в отрытый рот пострадавшего мокрый песок и утрамбовать кулаком.
Ту, которая стала моей женой, я выдернул из-под трамвая. Она поскользнулась и упала, водитель её не видел и закрыл двери, собираясь отъезжать от остановки. Я стоял рядом и представлял, как рельсы окрашиваются красным, как она кричит от боли, а потом умолкает.
Пролетел по светящемуся тоннелю и попал в помещение с двумя дверями — чёрной и белой. Ничего нового — я давным-давно читал и про тоннель, и про двери. За столом посреди комнаты сидел молодой бородач в сером балахоне или рясе (я никогда не был набожным, по мне, так каждая ряса — балахон). Не отрываясь от огромной книги, он кивнул на стул, я присел и стал осматриваться. Правда, смотреть было не на что: стены помещения были скрыты за белёсым туманом, обе двери были одинаковыми, не считая цвета, сплошными и гладкими без каких-либо узоров. Бородач неторопливо переворачивал страницы книги, похожей на библиотечную подшивку ежедневной газеты, и что-то бормотал под нос. Потом он поднял на меня глаза:
— Вам туда, — показал он на белую дверь.
— А что там? — спросил я.
— Рай, — бородач явно удивился, видимо, нечасто ему задавали вопросы про белую дверь.
— Почему рай? Я же был неверующим, — я всё ещё надеялся.
— Ну… — он растерянно смотрел на меня, — в вашем случае вера не главное. Вы прожили замечательную жизнь, сделали много добра, грехов не совершали, воспитали хороших детей, всех любили. И за меньшие заслуги отправляют в рай, а уж вам там самое место.
— А потом меня куда? Или мне вечно сидеть в этом вашем раю? — перспектива меня не радовала.
— Зависит от вашего желания. Можете снова переродиться.
— Ладно, последний вопрос. А если бы я попал в ад?
— Вам не нужно знать, что там, где вас быть не должно.
Бородач мягко улыбнулся, встал из-за стола и постучал в белую дверь. Та тут же распахнулась, и я вошёл. Меня со всех сторон окружили люди в белых одеждах и повели куда-то прочь от входа. Над головой всю дорогу кружили крылатые младенцы, играли на маленьких золотых лирах и ангельскими голосами пели «Аллилуйя вновь прибывшему». Лицемеры. Всегда вокруг одни лицемеры.
Я всегда знал, что я плохой. Моя мать сообщала мне об этом каждый раз, когда я пачкал сначала пелёнки, потом одежду. И я пытался не пачкать. Потом мне об этом говорила воспитательница в детском саду, кода я не хотел есть невкусную кашу. И я ел. Потом учительница в школе объясняла, что кто не старается учиться, — тот плохой. И я старался.
Одноклассника Лёшку травил весь класс. Он был не таким, как остальные. Отца у него не было, были выпивающая мать, работавшая уборщицей на трёх работах, лежачая бабушка и умственно отсталая сестра. Лёшка ходил в школу в обносках с чужого плеча, со старым облезлым портфелем, после учёбы мыл стёкла машинам на перекрёстке, а, став постарше, устроился в автомастерскую помощником мастера. Учился Лёшка всегда хорошо. И я не понимал, почему, несмотря на это его, считают плохим и выбрасывают его портфель из окна, толкают с лестницы и кидаются в него грязными тряпками, плюют в его тарелку в столовой. Я мысленно присоединялся к линчевателям и даже шёл дальше — валил Лёшку на землю, обломком кирпича превращал его лицо в кровавое месиво, забрасывал жёлтыми листьями и поджигал эту шевелящуюся кучу. Но я не хотел, чтобы он заметил, что я плохой. И я не принимал участия в травле, давал Лёшке свои книжки, угощал яблоками на перемене, прятал его портфель от растерзания и попросил своего отца замолвить словечко перед приёмной комиссией техникума, где хотел учиться Лёшка.
Лёшка меня разочаровал. Он оказался слепцом, не способным видеть истину. Уезжая в Германию работать по контракту на знаменитый автоконцерн, он сказал:
— Знаешь, только благодаря тебе я держался. Иногда хотелось под поезд и покончить со всей своей осточертевшей жизнью. Твои дружба и помощь помогли мне выжить. Ты хороший человек. Спасибо тебе за всё.
Летняя подработка спасателем на черноморском пляже дала мне массу возможностей убедиться, что я плохой. Увидев в бинокль барахтающегося за буйками человека, я мог ярко представить, как он слабеет, чувствует судороги в ногах, всё на дольше погружается и всё чаще глотает солёную воду. От этих фантазий я ощущал, как меня уносит на волнах удовольствия. Но я был спасателем, и, если бы не спасал тонущих, все вокруг считали бы меня плохим. И я бежал по пирсу, прыгал в моторку и нёсся спасать, а потом, на берегу, делал искусственное дыхание, чтобы утопленник выжил. Чтобы никто не догадался, что на самом деле мне хотелось насыпать в отрытый рот пострадавшего мокрый песок и утрамбовать кулаком.
Ту, которая стала моей женой, я выдернул из-под трамвая. Она поскользнулась и упала, водитель её не видел и закрыл двери, собираясь отъезжать от остановки. Я стоял рядом и представлял, как рельсы окрашиваются красным, как она кричит от боли, а потом умолкает.
Страница 1 из 3
