Молодящаяся

Сама она говорила про себя, что она живой капричос Гойи «До самой смерти» но после того, как соседи сделали неопределенные лица на слово«капричос» она перестала его употреблять. Реликт ушедшей эпохи, живой труп. В последнее время молодость не хотела задерживаться с ней. Жизнь, казалось, тоже медленно, но верно покидала ее тело. Призраки одинокой смерти от старости начали кружить над ней, как воронье, вместе с уходом друзей и родственников Анны Робертовны. Год назад ее проводили на пенсию в издательстве, где она трудилась редактором вот уже тридцать лет, потом сдало и всегда крепкое здоровье — начали сыпаться зубы, зашумело что-то в сердце, начал мучить артрит. Появился старческий запах — валерианы, нестиранной одежды, нафталина, не уходящий, даже если она мылась по три раза в день. Даже лицо — и то начало предательски терять форму, несмотря на омолаживающие кремы. Да и кому нужны кремы, если ты превратилась в старую ворону, переваливающуюся и шаркающую, будто ей перебили крыло? Даже ее одежда — и то прямо на глазах становилась какими-то черно-серыми лохмотьями. Однажды Анна Робертовна посмотрелась в зеркало и увидела в нем сгорбленную, усохшую старуху. В гневе она замахнулась дрожащей ручкой-веточкой, ударила неожиданно сильно, и зеркало в ореховой раме пошло ветвистой трещиной, прибавив ее отражению еще морщин.

В то оттепельное и ветреное серое зимнее утро Анна Робертовна с трудом спустилась по скользкой лестнице в обледенелый двор и отправилась навестить свою последнюю оставшуюся в живых подругу, Ольгу Андреевну Вольтер. Воздух, кажется, состоял не из кислорода, а из мелкой сероватой крупы из снега, грязи и кишевшей миазмами болотной воды.

По-старушечьи ковыляя по нерасчищенному коричневому снегу пополам с хлюпающей водой, она дошла до трамвая и села на свое любимое место у окна. Как назло, трамвай подошел не новый и быстрый, а одна из дохаживавших свой железный век тупоносых машин семидесятых годов, ржавых и гремящих, как будто медяки трясут в железной банке. Раньше стук колес нравился Анне Робертовне, но теперь он раздражал и вызывал небывалую головную боль. Когда она через сорок минут добралась до Выборгской стороны, ее оставшиеся зубы дрожали и стучали, как колеса трамвая. Тук-тук-тук — стучали как метроном секунды жизни.

Профессорская вдова Ольга Андреевна Вольтер полулежала на своем антикварном диване с обивкой в бледно-розовые поникшие лилии, и ее исхудавшее лицо, обтянутое морщинистой кожей, по цвету сливалось с истершимся шелком. Несмотря на неотвратимо подступающую смерть, Ольга Андреевна была все еще очень красива, хотя кремами не мазалась и волосы в цвет «красное дерево» не красила. Теперь ей не убежать от смерти, и Анна Робертовна вместе с горем почувствовала какое-то странное удовлетворение, словно ей вырвали больной зуб.

— Анечка, — с нежностью в голосе позвала ее Ольга.

— А помнишь, как мы с тобой в последний раз ходили в театр?

— Олечка, конечно помню. «Летучий голландец». Обожаю Вагнера.

— Да, ты меня уговорила. А я, честно признаться, не очень его люблю, мне больше по душе Верди, музыка для сердца. Вагнер страшный, его всегда много, он обычно меня оглушает и давит, но на том спектакле у меня было совсем по-другому. Что-то из музыки прямиком в грудь вонзилось, и сидит там, как заноза, вот, беспокоит, — сказала она, показав рукой в «старческой гречке» на свои впалые ключицы.

— А ведь похожую легенду я слышала еще в детстве.

— Продолжила Ольга Андреевна. Ее голос как-то неожиданно окреп, и она стала рассказывать что-то нараспев.

— С нами в одной коммуналке жила деревенская женщина Юнона, откуда-то с севера. Кто дал ей имя древнегреческой богини — непонятно. Поговаривали, что она умела ворожить, лечить, предсказывать будущее. Папа еще говорил, что это суеверная чушь и ни к чему современному человеку верить в ее рассказы. Но запреты я нарушала и тайком слушала истории о демонах, болотных тварях и неупокоенных душах.

Однажды она рассказывала сказку о грешной душе великого разбойника, которая до сих пор бродит по земле, и не может найти покой. Жил когда-то капитан торгового судна Фридрих, взалкавший всех спрятанных на дне моря сокровищ. И стал он приносить жертвы морю — то просто через леер кого-то столкнет, то прямо на винт сбросит, то просто задушит — и за борт. Так и уничтожил всю команду, и ходит по морям живой среди мертвецов, сокровища ищет. Но есть одна легенда, нет, не о том, что его кто-то полюбит. Если найдется кто-то, готовый разделить с Фридрихом вечность, то появится шанс на спасение, правда, что это за спасение: смерть, искупление, рай — никто не говорит.

— В опере говорилось о любви и о спасении души после смерти, — заметила Анна Робертовна.

— Может быть, и так, но кто полюбит безумного маниака? Как по мне, он никто больше, — категорично заявила Ольга Андреевна.

— Кто-то ему под стать, — вздохнула ее подруга.