Анну Робертовну Нойманн знакомые и коллеги чаще всего характеризовали одним шипящим словом — «молодящаяся». И действительно, молодящимся в ней было все: круглое лицо с неестественно мягкой, персикового цвета кожей, тронутой частыми, но неглубокими морщинками, редкие волосы, выкрашенные в цвет «красное дерево» шелковая блуза и серьги с аметистом с кастом из желтого золота.
Добавить в моё избранное
9 мин, 57 сек 3091
— Таких еще много на земле ходит.
— Разные люди бывают… Только вот ни книжных злодеев, ни святых я еще ни одного не видела. На всех нас грехи есть, мне бы кто отпустил.
— Она снова начала говорить вполголоса.
— Но ты же всю жизнь была атеистом! — возразила Анна Робертовна.
— Как знать, мы все ими были, а за закрытой дверью свечи перед иконами жгли. Такая уж человеческая душа — всегда надежду ищет. И ты ищи, не уходи. Это мне пора, жарко мне тут…
Неожиданно Ольга Андреевна замолчала и закрыла свои светло-голубые глаза. Тишина длилась минуты две.
— Ладно, Аненька, пойду я, — снова залепетала она.
— Зовет меня мой Сереженька, заждался уже. Спасибо тебе, что пришла!
Анна Робертовна взяла Ольгу Андреевну за тонкое запястье, где все медленнее бился пульс. Вскоре он остановился.
— Вот я и осталась одна-одинешенька на всем белом свете, — прошептала она. Вызвала скорую и посмотрела на стену. Среди немного пополнившейся когда-то богатой коллекции Ольги Андреевны она обратила внимание на гравюру, которую не видела раньше. На ней был изображен капитан старых лет в кителе с обшлагами и лацканами, в эполетах с серебряным якорем. Но больше всего притягивал сверлящий взгляд темных глаз из-под густых темных бровей, от которого Анна Робертовна отшатнулась. От него веяло не морским здоровьем, не силой духа, а чем-то затягивающим, как водоворот, но невыносимо притягательным.
Она перевела взгляд в большое окно, украшенное лепниной и выходящее на Неву. Ее поблекшие глаза несколько секунд понаблюдали за грязными льдинами, плывущими по свинцовой воде. Анна Робертовна посмотрела на терявшийся в копоти потолок, и перед ней начали вертеться какие-то черные мухи, и стало тяжело дышать.
Случилось событие, совершенно из ряда вон выходящее. Анна Робертовна, ни разу в жизни не укравшая даже ручку с работы, помутилась рассудком, спрятала гравюру подруги под шубу и выбежала вон. Она перегнулась через ограждение набережной, и ее вырвало прямо в воду, что вызвало веселый смех проходившей мимо стайки подростков и желчные комментарии на тему сильно пьющей бабушки.
Сжимая сумку покрепче, она побрела по набережной, держась за перила, перешла мост. Туман как будто преследовал ее, проникал в самое сознание, вел по проторенному маршруту. Она свернула в подворотню и достала из-за полы гравюру. Капитан по-прежнему смотрел ей в глаза, и на секунду ей показалось, что с лица кое-где слезла кожа и обнажились мышцы и кости. Она закрыла глаза, сосчитала до десяти, вторя метроному в голове — портрет был прежним.
Артрит не позволял Анне Робертовне долгие прогулки, но первобытный страх одиночества уводил ее все дальше и дальше. Она пыталась попросить свой разум не гнать ее, как лошадь, но стоило ей сесть на холодную, покрытую раскисшим снегом скамейку, квадраты зданий с их итальянскими окнами и ранними уличными фонарями начинали кружить вокруг нее в расплывчатом танго, грозя упасть на голову. И она снова вставала и бежала, мучаясь нестерпимой болью в ногах и обливаясь потом.
Она не заметила, как слетела шапка, растрепались тщательно уложенные во французскую ракушку рыжеватые волосы, обнажая седину у корней, как потекла дорогая тушь, оставляя разводы. Она была Эринией, вакханкой и Медузой, безумием и хаосом, который поглотил ее. Так она прошла пять или шесть улиц в ритм метроному, стучавшему в голове.
Стараясь скорее миновать шумный Невский и многоголосую толпу, она забежала куда-то во дворы около Садовой и сама удивилась, откуда в ней взялось столько сил. Пробежала два колодца — а третий оказался глухим. Вокруг нее начали клубиться тени, которые оформились в черные фигуры в театральных масках, поющие хором.
— Когда земная жизнь подходит к концу, есть одно утешенье увядшей душе. Когда увидишь корабль с мертвецами — не убегай от него. Мертвым ничего не нужно — ни вино, ни еда, ни другие земные дары. Мертвым одно утешение — сон. Не пугай их, не прячься от них, будь сильной.
— Кто вы такие? Чего вы хотите?
Тени запели тонким, звенящим хором:
— Убийца, убийца, оплакивай свой грех! Убийца, убийца, бойся самой себя!
— Откуда вы знаете?
— Анна Робертовна прижалась к стене.
— Мы знаем все! Как и он знает! Финал близко!
Одна из теней открыла ключом потайную дверь на стене, выпустила Анну Робертовну к каналу Грибоедова, оказавшемуся прямо за ней, и шепнула на ухо:
— Иди. Тебя уже ждут.
Когда она пришла к Университетской набережной, вокруг не было ни души, только сфинксы смотрели друг на друга узкими, невидящими глазами. Ярко блестела сквозь туман Английская набережная, еле виднелись на другом берегу в тумане трубы и краны Адмиралтейской верфи, за которыми была только тьма, пустота, погибель. Где все люди, машины, шум, жизнь? Почему никого нет вокруг?
— Разные люди бывают… Только вот ни книжных злодеев, ни святых я еще ни одного не видела. На всех нас грехи есть, мне бы кто отпустил.
— Она снова начала говорить вполголоса.
— Но ты же всю жизнь была атеистом! — возразила Анна Робертовна.
— Как знать, мы все ими были, а за закрытой дверью свечи перед иконами жгли. Такая уж человеческая душа — всегда надежду ищет. И ты ищи, не уходи. Это мне пора, жарко мне тут…
Неожиданно Ольга Андреевна замолчала и закрыла свои светло-голубые глаза. Тишина длилась минуты две.
— Ладно, Аненька, пойду я, — снова залепетала она.
— Зовет меня мой Сереженька, заждался уже. Спасибо тебе, что пришла!
Анна Робертовна взяла Ольгу Андреевну за тонкое запястье, где все медленнее бился пульс. Вскоре он остановился.
— Вот я и осталась одна-одинешенька на всем белом свете, — прошептала она. Вызвала скорую и посмотрела на стену. Среди немного пополнившейся когда-то богатой коллекции Ольги Андреевны она обратила внимание на гравюру, которую не видела раньше. На ней был изображен капитан старых лет в кителе с обшлагами и лацканами, в эполетах с серебряным якорем. Но больше всего притягивал сверлящий взгляд темных глаз из-под густых темных бровей, от которого Анна Робертовна отшатнулась. От него веяло не морским здоровьем, не силой духа, а чем-то затягивающим, как водоворот, но невыносимо притягательным.
Она перевела взгляд в большое окно, украшенное лепниной и выходящее на Неву. Ее поблекшие глаза несколько секунд понаблюдали за грязными льдинами, плывущими по свинцовой воде. Анна Робертовна посмотрела на терявшийся в копоти потолок, и перед ней начали вертеться какие-то черные мухи, и стало тяжело дышать.
Случилось событие, совершенно из ряда вон выходящее. Анна Робертовна, ни разу в жизни не укравшая даже ручку с работы, помутилась рассудком, спрятала гравюру подруги под шубу и выбежала вон. Она перегнулась через ограждение набережной, и ее вырвало прямо в воду, что вызвало веселый смех проходившей мимо стайки подростков и желчные комментарии на тему сильно пьющей бабушки.
Сжимая сумку покрепче, она побрела по набережной, держась за перила, перешла мост. Туман как будто преследовал ее, проникал в самое сознание, вел по проторенному маршруту. Она свернула в подворотню и достала из-за полы гравюру. Капитан по-прежнему смотрел ей в глаза, и на секунду ей показалось, что с лица кое-где слезла кожа и обнажились мышцы и кости. Она закрыла глаза, сосчитала до десяти, вторя метроному в голове — портрет был прежним.
Артрит не позволял Анне Робертовне долгие прогулки, но первобытный страх одиночества уводил ее все дальше и дальше. Она пыталась попросить свой разум не гнать ее, как лошадь, но стоило ей сесть на холодную, покрытую раскисшим снегом скамейку, квадраты зданий с их итальянскими окнами и ранними уличными фонарями начинали кружить вокруг нее в расплывчатом танго, грозя упасть на голову. И она снова вставала и бежала, мучаясь нестерпимой болью в ногах и обливаясь потом.
Она не заметила, как слетела шапка, растрепались тщательно уложенные во французскую ракушку рыжеватые волосы, обнажая седину у корней, как потекла дорогая тушь, оставляя разводы. Она была Эринией, вакханкой и Медузой, безумием и хаосом, который поглотил ее. Так она прошла пять или шесть улиц в ритм метроному, стучавшему в голове.
Стараясь скорее миновать шумный Невский и многоголосую толпу, она забежала куда-то во дворы около Садовой и сама удивилась, откуда в ней взялось столько сил. Пробежала два колодца — а третий оказался глухим. Вокруг нее начали клубиться тени, которые оформились в черные фигуры в театральных масках, поющие хором.
— Когда земная жизнь подходит к концу, есть одно утешенье увядшей душе. Когда увидишь корабль с мертвецами — не убегай от него. Мертвым ничего не нужно — ни вино, ни еда, ни другие земные дары. Мертвым одно утешение — сон. Не пугай их, не прячься от них, будь сильной.
— Кто вы такие? Чего вы хотите?
Тени запели тонким, звенящим хором:
— Убийца, убийца, оплакивай свой грех! Убийца, убийца, бойся самой себя!
— Откуда вы знаете?
— Анна Робертовна прижалась к стене.
— Мы знаем все! Как и он знает! Финал близко!
Одна из теней открыла ключом потайную дверь на стене, выпустила Анну Робертовну к каналу Грибоедова, оказавшемуся прямо за ней, и шепнула на ухо:
— Иди. Тебя уже ждут.
Когда она пришла к Университетской набережной, вокруг не было ни души, только сфинксы смотрели друг на друга узкими, невидящими глазами. Ярко блестела сквозь туман Английская набережная, еле виднелись на другом берегу в тумане трубы и краны Адмиралтейской верфи, за которыми была только тьма, пустота, погибель. Где все люди, машины, шум, жизнь? Почему никого нет вокруг?
Страница 2 из 3
