Анну Робертовну Нойманн знакомые и коллеги чаще всего характеризовали одним шипящим словом — «молодящаяся». И действительно, молодящимся в ней было все: круглое лицо с неестественно мягкой, персикового цвета кожей, тронутой частыми, но неглубокими морщинками, редкие волосы, выкрашенные в цвет «красное дерево» шелковая блуза и серьги с аметистом с кастом из желтого золота.
Добавить в моё избранное
9 мин, 57 сек 3092
Из грязной, мазутной воды, в которой дрожал неверный свет фонарей, показалась мачта, а вслед за ней всплыло и все судно, облепленное водорослями и ракушками. Стекала из иллюминаторов мутная, зеленая вода, и расходилась кругами.
На пристань взошел темноглазый капитан, а вслед за ним и вся его команда. Неужели никто не видит полуразложившиеся трупы, внутри глазниц которых карбункулами горит нездешний свет? Неужели незримы обычно многолюдной набережной пляски смерти оборванной команды? И разверзся Благовещенский мост, и выплыло из ядовитого тумана черное судно, мерцая гнилыми фосфорными огнями из трюма.
— Позвольте вашу руку, уважаемая Анна Робертовна. Не желаете ли вы прогуляться? Смотрите, какой прекрасный вид! Давно я здесь не был, очень давно, — просипел капитан, осклабив желтые зубы.
— Помилуйте, капитан Фридрих… Не старовата ли я для романтики?
— Я видел Ваши сны, знал все Ваши помыслы, чуял Вашу душу еще задолго до того, как мы с Вами встретились… Вы все еще молоды, также прекрасны и свежи, как и каких-то две недели назад. И Вы не представляете, насколько стар я. И как я устал, и как я жду, когда перестанет вертеться эта адское колесо моей судьбы. Смилуйтесь, смилуйтесь надо мной, мойры… — обратился он куда-то в сторону далеких огней. Даруйте мне смерть и сон, или недостоин я даже отмщения? Я знаю, что сегодня, в самую темную, ядовитую, сырую и туманную ночь года, Вы сможете подарить мне то, чего я алкаю все эти десятилетия. И эти люди, которых я убил своей рукой, тоже жаждут и надеются. Посмотрите на лохмотья, в которые они замотаны! Когда я выбрасывал за борт трупы, я надеялся, что никогда их не увижу, а теперь коротаю с ними вечность. Мы испытываем Танталовы муки. Наши лица едят улитки и крабы. Спасение все ближе, можно протянуться рукой, но оно ускользает от нас, как бесплотный призрак в тумане. Простите за столь долгий монолог, но обычно дар речи у меня тоже отнят. Так вы даруете мне отмщение, милая, милосердная Анна Робертовна?
— Вы ошиблись. Я не милая и не милосердная. И я тоже убивала. Еще неделю назад мне казалось, что у меня есть все, а за прошедший час все словно рассеялось на ветру.
— Тогда, если Ваша душа столь же полна тьмы, как и моя, то Вы составите мне веселую и остроумную компанию до конца времен. Или же, если Вы не такая грешница, как кажетесь, то спасете всех нас.
— Вы не оставляете мне выбора. Впрочем, я всегда смогу проснуться, чтобы медленно и мучительно умирать в своей пустой, холодной, сырой квартире, пока кто-нибудь из соседей не учует запах. Дайте же мне руку, дорогой Фридрих, и я пойду с Вами хоть на край света.
На носу старинного судна зажегся зеленоватый тусклый огонь. Перерублены были канаты, заркрутились неподатливые, поросшие морской травой винты. Корабль медленно уходил в переливчатую чернильную синеву Финского залива. Как только он поравнялся с угрожающе подпирающими низкое небо трубами заводов, он накренился и распался на части, будто растворился в черной воде, по которой плыли серые льдины.
Весной, когда сойдет снег, из Невы вылавливают утопленников. Из их глаз всегда выплывает потревоженная корюшка, та самая, которую продают на каждом углу и которая дарит весеннему городу свежий, огуречный аромат.
Когда доставали Анну Робертовну, всем — и машинисту земснаряда, и следственно-оперативной группе, и привыкшим ко всему рабочих, и зевакам на берегу на секунду показалось, что скелет двигал челюстью, как будто пытался что-то сказать, но живые отмахнулись рукой от наваждения. Живые к живым, мертвые к мертвым.
На пристань взошел темноглазый капитан, а вслед за ним и вся его команда. Неужели никто не видит полуразложившиеся трупы, внутри глазниц которых карбункулами горит нездешний свет? Неужели незримы обычно многолюдной набережной пляски смерти оборванной команды? И разверзся Благовещенский мост, и выплыло из ядовитого тумана черное судно, мерцая гнилыми фосфорными огнями из трюма.
— Позвольте вашу руку, уважаемая Анна Робертовна. Не желаете ли вы прогуляться? Смотрите, какой прекрасный вид! Давно я здесь не был, очень давно, — просипел капитан, осклабив желтые зубы.
— Помилуйте, капитан Фридрих… Не старовата ли я для романтики?
— Я видел Ваши сны, знал все Ваши помыслы, чуял Вашу душу еще задолго до того, как мы с Вами встретились… Вы все еще молоды, также прекрасны и свежи, как и каких-то две недели назад. И Вы не представляете, насколько стар я. И как я устал, и как я жду, когда перестанет вертеться эта адское колесо моей судьбы. Смилуйтесь, смилуйтесь надо мной, мойры… — обратился он куда-то в сторону далеких огней. Даруйте мне смерть и сон, или недостоин я даже отмщения? Я знаю, что сегодня, в самую темную, ядовитую, сырую и туманную ночь года, Вы сможете подарить мне то, чего я алкаю все эти десятилетия. И эти люди, которых я убил своей рукой, тоже жаждут и надеются. Посмотрите на лохмотья, в которые они замотаны! Когда я выбрасывал за борт трупы, я надеялся, что никогда их не увижу, а теперь коротаю с ними вечность. Мы испытываем Танталовы муки. Наши лица едят улитки и крабы. Спасение все ближе, можно протянуться рукой, но оно ускользает от нас, как бесплотный призрак в тумане. Простите за столь долгий монолог, но обычно дар речи у меня тоже отнят. Так вы даруете мне отмщение, милая, милосердная Анна Робертовна?
— Вы ошиблись. Я не милая и не милосердная. И я тоже убивала. Еще неделю назад мне казалось, что у меня есть все, а за прошедший час все словно рассеялось на ветру.
— Тогда, если Ваша душа столь же полна тьмы, как и моя, то Вы составите мне веселую и остроумную компанию до конца времен. Или же, если Вы не такая грешница, как кажетесь, то спасете всех нас.
— Вы не оставляете мне выбора. Впрочем, я всегда смогу проснуться, чтобы медленно и мучительно умирать в своей пустой, холодной, сырой квартире, пока кто-нибудь из соседей не учует запах. Дайте же мне руку, дорогой Фридрих, и я пойду с Вами хоть на край света.
На носу старинного судна зажегся зеленоватый тусклый огонь. Перерублены были канаты, заркрутились неподатливые, поросшие морской травой винты. Корабль медленно уходил в переливчатую чернильную синеву Финского залива. Как только он поравнялся с угрожающе подпирающими низкое небо трубами заводов, он накренился и распался на части, будто растворился в черной воде, по которой плыли серые льдины.
Весной, когда сойдет снег, из Невы вылавливают утопленников. Из их глаз всегда выплывает потревоженная корюшка, та самая, которую продают на каждом углу и которая дарит весеннему городу свежий, огуречный аромат.
Когда доставали Анну Робертовну, всем — и машинисту земснаряда, и следственно-оперативной группе, и привыкшим ко всему рабочих, и зевакам на берегу на секунду показалось, что скелет двигал челюстью, как будто пытался что-то сказать, но живые отмахнулись рукой от наваждения. Живые к живым, мертвые к мертвым.
Страница 3 из 3
