Мусорщик — так все его звали. Маленький старичок в сером залатанном на локтях пиджаке, в широченных брюках, в антикварных ботинках. На голове — соломенная шляпа, за широкую ленту которой заложена конфетная обертка. Он был существом, носящим в народе название «местный дурачок». Таким невоспитанные мальчишки кричат вслед обидные слова, а соседи считают достопримечательностью двора, всякий раз тыча из окна гостям...
Добавить в моё избранное
15 мин, 42 сек 18884
— Видишь, Петенька, фигуру? Где? Да вот же, вот: пугало, ну, наклонился и ищет что-то. Наш Мусорщик.
Каждое утро, в нестерпимую рань, когда воздух пахнет свежевыстиранным небом и молодой листвой, Мусорщик спускался во двор и принимался внимательно исследовать каждый сантиметр пыльной заасфальтированной земли. Этим он мог заниматься час, два, иногда целый день. Свой улов — мелкие монетки, пуговицы, булавки, обертки от шоколадок и сигаретные пачки — складывал в огромные карманы. Когда, руководствуясь некими неведомыми принципами, он решал, что нынче довольно, то садился на ступеньку лестницы и высыпал свои сокровища перед собой, любовно перебирая пестрый мусор. Он мог часами сидеть и держать в руках какой-нибудь огрызок, напоминая старый пыльный мешок, выставленный кем-то на ступени подъезда, да так и забытый. Иногда лицо его расплывалось в улыбке, иногда кривилось от злобы; то светилось блаженством, то истекало слезами. В такие моменты он не видел ничего и никого вокруг, чем не раз с удовольствием пользовались все те же невоспитанные мальчишки, если им случалось перебороть свой невольный страх перед столь одиозной личностью.
В остальном Мусорщик был тихий одинокий пенсионер, приличный, не выпивающий и молчаливый. Его никто не видел в продуктовой лавке, не видел слоняющимся по улицам; он ни к кому не ходил в гости, и самого Мусорщика также никто не посещал. Все его дневные занятия ограничивались хождением по небольшому пятачку мира, отгороженного от остального бытия тремя новенькими высотками и худой облезлой пятиэтажкой.
Порою люди слышали, как он бормочет себе под нос, нагибаясь за очередной бумажкой или недокуренным бычком: «Шел — нашел — потерял, потерял да и забыл, я поднял-подобрал, куда надо положил; не ищи — и не взыщи». Стишок такой же дурацкий, как его творец. Люди пожимали плечами, крутили у виска и бежали дальше по своим делам.
Она цокала шпильками по тротуару, гордо вскинув молодую взбалмошную голову с модной стрижкой. Злой вызывающий цокот заменял ей слезы, давящие грудь изнутри, но надежно упрятанные там от праздных взоров прохожих.
«Свиньи! Они все — просто свиньи! А я перед ними вздумала бисер метать… Дура! Он — он тоже хорош:» Катенька, ты у меня такая умница, ты обязательно должна попробовать«. Попробовала! Теперь никогда не забуду этот тройной подбородок и авторитетный лоб. Постоянно буду видеть его, как только возьмусь за карандаш».
Катенька крепко прижимала к себе заботливо упакованный прямоугольный сверток. В нем — «Вдохновение» ее последняя работа. Диалог стоял в ушах до сих пор:
— Милочка, вы понимаете, что выставляются у нас только художники с именем? «Екатерина Васильева». Кот такая? Откуда? Если спросят, не буду и знать, что ответить.
— Н… но мои картины… Сам Олег Павлович…
— Олег Павлович не имеет к нам никакого отношения; и мне он вас не рекомендовал.
— Да как? А мне он сказал…
— Он вам сказал! Олег Павлович — искусствовед, но, поверьте, я сам в состоянии оценить ваш уровень. Вы, что, сомневаетесь в моей компетентности?
— Нет, но…
— Поймите, девушка: вы хотите, чтоб ваша акварелька висела рядом с «Тремя жизнями» Кудрявцева и«Психоаналитиком» Сергеева. Если так будет, боюсь, наш аукцион потеряет авторитет бесповоротно. Бесповоротно, ясно? Акварелька! Вы же не Пикассо, чтоб продавать карандашные наброски и выставлять эскизы!
— Не Пикассо. Но «Вдохновение» — не набросок. Да, на обычной бумаге; да, не масляная живопись. Но неужели вам вообще не интересно посмотреть, что там? Вы ведь даже не развернули!
— Девушка, очень вас прошу: не отнимайте больше моего времени. Забирайте ваш… э-м… этюд и уходите. Пожалуйста. У меня масса дел«.»
И она ушла. И продолжает идти. Бесцельно и бессмысленно.
Нет, конечно, сейчас она придет домой, а завтра выйдет из дома по каким-нибудь важным и нужным делам. Но эти дороги, крутящие ее туда-сюда по орбите будничной жизни, никогда не приведут в ту — иную, высшую сферу. Дороги там проложены в бесконечность, а будни наполнены единственным смыслом, в котором она видела свою жизнь.
И как подняться в эту высшую сферу, она не знала.
«Что мне еще сделать? Дать взятку какому-нибудь светилу, чтоб он авторитетно сказал:» Катя Васильева — талант, открытие сезона«? После этого, конечно, никто не осмелится выставлять меня вон с вернисажа, будь я хоть трижды бездарность. Они там все страдают синдромом голого короля. Все будут трусливо бояться обнаружить собственное мнение. Любого, подавшего голос против авторитета, тут же разорвут на куски и проглотят, не жуя. Но это мерзко, унизительно! Да и денег таких у меня нет».
Картины просят взглядов. Они смотрят на нее и, как маленькие дети, говорят: «Мы хотим видеть мир. Зачем ты заперла нас в четырех стенах?». Что ответить им?
Сорвать со стены и сжечь, чтоб они замолчали навсегда, не мучили?
Каждое утро, в нестерпимую рань, когда воздух пахнет свежевыстиранным небом и молодой листвой, Мусорщик спускался во двор и принимался внимательно исследовать каждый сантиметр пыльной заасфальтированной земли. Этим он мог заниматься час, два, иногда целый день. Свой улов — мелкие монетки, пуговицы, булавки, обертки от шоколадок и сигаретные пачки — складывал в огромные карманы. Когда, руководствуясь некими неведомыми принципами, он решал, что нынче довольно, то садился на ступеньку лестницы и высыпал свои сокровища перед собой, любовно перебирая пестрый мусор. Он мог часами сидеть и держать в руках какой-нибудь огрызок, напоминая старый пыльный мешок, выставленный кем-то на ступени подъезда, да так и забытый. Иногда лицо его расплывалось в улыбке, иногда кривилось от злобы; то светилось блаженством, то истекало слезами. В такие моменты он не видел ничего и никого вокруг, чем не раз с удовольствием пользовались все те же невоспитанные мальчишки, если им случалось перебороть свой невольный страх перед столь одиозной личностью.
В остальном Мусорщик был тихий одинокий пенсионер, приличный, не выпивающий и молчаливый. Его никто не видел в продуктовой лавке, не видел слоняющимся по улицам; он ни к кому не ходил в гости, и самого Мусорщика также никто не посещал. Все его дневные занятия ограничивались хождением по небольшому пятачку мира, отгороженного от остального бытия тремя новенькими высотками и худой облезлой пятиэтажкой.
Порою люди слышали, как он бормочет себе под нос, нагибаясь за очередной бумажкой или недокуренным бычком: «Шел — нашел — потерял, потерял да и забыл, я поднял-подобрал, куда надо положил; не ищи — и не взыщи». Стишок такой же дурацкий, как его творец. Люди пожимали плечами, крутили у виска и бежали дальше по своим делам.
Она цокала шпильками по тротуару, гордо вскинув молодую взбалмошную голову с модной стрижкой. Злой вызывающий цокот заменял ей слезы, давящие грудь изнутри, но надежно упрятанные там от праздных взоров прохожих.
«Свиньи! Они все — просто свиньи! А я перед ними вздумала бисер метать… Дура! Он — он тоже хорош:» Катенька, ты у меня такая умница, ты обязательно должна попробовать«. Попробовала! Теперь никогда не забуду этот тройной подбородок и авторитетный лоб. Постоянно буду видеть его, как только возьмусь за карандаш».
Катенька крепко прижимала к себе заботливо упакованный прямоугольный сверток. В нем — «Вдохновение» ее последняя работа. Диалог стоял в ушах до сих пор:
— Милочка, вы понимаете, что выставляются у нас только художники с именем? «Екатерина Васильева». Кот такая? Откуда? Если спросят, не буду и знать, что ответить.
— Н… но мои картины… Сам Олег Павлович…
— Олег Павлович не имеет к нам никакого отношения; и мне он вас не рекомендовал.
— Да как? А мне он сказал…
— Он вам сказал! Олег Павлович — искусствовед, но, поверьте, я сам в состоянии оценить ваш уровень. Вы, что, сомневаетесь в моей компетентности?
— Нет, но…
— Поймите, девушка: вы хотите, чтоб ваша акварелька висела рядом с «Тремя жизнями» Кудрявцева и«Психоаналитиком» Сергеева. Если так будет, боюсь, наш аукцион потеряет авторитет бесповоротно. Бесповоротно, ясно? Акварелька! Вы же не Пикассо, чтоб продавать карандашные наброски и выставлять эскизы!
— Не Пикассо. Но «Вдохновение» — не набросок. Да, на обычной бумаге; да, не масляная живопись. Но неужели вам вообще не интересно посмотреть, что там? Вы ведь даже не развернули!
— Девушка, очень вас прошу: не отнимайте больше моего времени. Забирайте ваш… э-м… этюд и уходите. Пожалуйста. У меня масса дел«.»
И она ушла. И продолжает идти. Бесцельно и бессмысленно.
Нет, конечно, сейчас она придет домой, а завтра выйдет из дома по каким-нибудь важным и нужным делам. Но эти дороги, крутящие ее туда-сюда по орбите будничной жизни, никогда не приведут в ту — иную, высшую сферу. Дороги там проложены в бесконечность, а будни наполнены единственным смыслом, в котором она видела свою жизнь.
И как подняться в эту высшую сферу, она не знала.
«Что мне еще сделать? Дать взятку какому-нибудь светилу, чтоб он авторитетно сказал:» Катя Васильева — талант, открытие сезона«? После этого, конечно, никто не осмелится выставлять меня вон с вернисажа, будь я хоть трижды бездарность. Они там все страдают синдромом голого короля. Все будут трусливо бояться обнаружить собственное мнение. Любого, подавшего голос против авторитета, тут же разорвут на куски и проглотят, не жуя. Но это мерзко, унизительно! Да и денег таких у меня нет».
Картины просят взглядов. Они смотрят на нее и, как маленькие дети, говорят: «Мы хотим видеть мир. Зачем ты заперла нас в четырех стенах?». Что ответить им?
Сорвать со стены и сжечь, чтоб они замолчали навсегда, не мучили?
Страница 1 из 5
