Муха с сердитым гудением билась в стекло. Жирная, черная, глупая муха. Столько раз удариться о преграду, но так и не понять, что отсюда нет выхода. И не будет…
Добавить в моё избранное
7 мин, 36 сек 4804
Бестолковая, ты все равно умрешь. И все умрут. Скучно…
— Рылеев, к доске! — голос учительницы тоже скучный. Как и ее мысли — Венька заранее знал, что она вызовет именно Рылеева. Ее откровенная неприязнь к долговязому неопрятному мальчишке ощущалась в каждом взгляде. Желание унизить, вытащить на посмешище перед всем классом, потребовать решить то, что он даже понять-то не в состоянии. Вадька Рылеев был худшим из худших в классе — вечно сонный, растрепанный, неуклюжий, с заранее покорным, телячьим взглядом. Мать его приходила в школу только два раза за все время учебы — оплывшая, мятая, отчетливо пахнущая неблагополучием и пьянством. Учителя шептались, что надо бы позвонить в органы опеки. Но никто никуда не стал звонить. Вадька продолжал учиться — а точнее, тупо сидеть на уроках, рисуя в тетради толстых, кривоногих гномиков. Большинство учителей жалели парня и в журнале напротив его фамилии стояли безликие тройки. Другие же, вроде Ангелины Борисовны, считали, что человеку, неспособному оплатить обед в столовой, делать в школе просто нечего.
— Рылеев, ты меня слышал, или опять уснул?
— Ангелина Борисовна с презрительной улыбкой наблюдала, как Вадик медленно, подволакивая ноги, плетется к доске. Разумеется, он при всем желании не смог бы решить и простенькой химической формулы. Это все понимали, и учительница в том числе. Двигаясь как во сне, Вадик начал вытирать доску, потом так же медленно потянулся за куском мела. По классу то и дело прокатывались смешки — все знали, пока Рылеев у доски, можно не опасаться, что вызовут кого-то из них. А если повезет, потеха продлится до самого звонка.
Венька единственный из всех видел — сейчас Вадиму очень плохо. Сердце пульсировало в нездоровом, рваном ритме, с трудом проталкивая кровь по венам, дыхание было сухим, прерывистым. Рука, держащая кусок мела, едва заметно дрожала. Заболел? Похоже на то. Здоровьем он никогда не отличался, правда, на уроки притаскивался даже больной, с высоченной температурой. Как будто, кто-то хоть раз похвалил его за это.
Венька отвернулся к окну. Муха продолжала стучать в невидимую преграду, отказываясь сдаваться. Такая же бестолочь, как неудачник Рылеев. Муха скоро сдохнет, и он, по всей видимости, тоже. Будет биться о невидимую преграду в собственном, неразвитом мозгу, тщетно пытаясь постичь то, что для других очевидно с рождения. А потом просто упадет, забьется в последней, судорожной пляске мышц и костей, пока не стихнет, уже навсегда.
Жужжание стихло. Муха упала на грязный подоконник.
Класс смеялся. Голос учительницы звенел весельем:
— Рылеев, ты сам-то понял, что написал? Агафьева, иди покажи нашему Вадику, как надо решать, а то он у нас тут до вечера простоит! Рылеев, быстро бери тряпку и убирай свои художества!
Вместо скрипа тряпки по доске раздался звук упавшего тела. Потом изумленный шепоток, сменившийся тревожным учительским голосом:
— Рылеев, ты что? Ребята, быстро, кто-нибудь, сбегайте за медсестрой… Рылеев, ты меня слышишь? Вадим?
Быстро он, однако.
Венька равнодушно смотрел, как Рылеев поднимается с пола и медленно оглядывает класс. Началось — сейчас будет паника, бессмысленные вопросы, беготня…
Вадик сумел его удивить.
Перехватив взгляд единственного человека, который смотрел на него, а не на распростертое на полу тело, он осторожно подошел ближе и присел на край парты. Куда только исчезла былая неловкость!
— Я того… да? — он почесал нестриженный затылок широкой ладонью. В голосе не слышалось страха, только любопытство и чуть-чуть огорчения. Венька щелчком скинул с подоконника мушиный трупик.
— Да, того самого, — он посмотрел на уже бывшего одноклассника почти с одобрением.
— Не страшно?
— Неа… а куда я теперь?
— Вадик смотрел на суетящихся вокруг его тела людей с умильной нежностью.
— Во забегали — а я всегда думал, что как помру, они меня просто тихо вынесут и в машину закинут!
Венька фыркнул:
— Дурак ты, Рылеев! Даже такому как ты положена при уходе своя порция слез и соплей, понятно? Мать-то не жалко?
— Да она со мной намучилась! Поплачет, конечно, один я у нее…
— Вадик поерзал, потом выглянул в окно.
— А где все — ну там, черти, ангелы… или я типа призраком стал? Буду ночью ходить и стучать по стенкам? Степан Сергеич точно поседеет, гы-гы!
Венька подумал, что Степана Сергеича, работающего здесь охранником уже шесть лет, одним четырнадцатилетним идиотом точно не проймешь. И не такого навидался — место для школы выбрали, хуже не придумаешь! Проходной двор с того мира в этот и обратно.
— Нет, Рылеев, призраком быть не твоя работа! Если захочешь, родишься заново, но предупреждаю — лучше чем здесь, тебе вряд ли будет! Пьющий отец, мать умрет, когда тебе исполнится двенадцать, дальше примерно все по здешнему сценарию.
— Рылеев, к доске! — голос учительницы тоже скучный. Как и ее мысли — Венька заранее знал, что она вызовет именно Рылеева. Ее откровенная неприязнь к долговязому неопрятному мальчишке ощущалась в каждом взгляде. Желание унизить, вытащить на посмешище перед всем классом, потребовать решить то, что он даже понять-то не в состоянии. Вадька Рылеев был худшим из худших в классе — вечно сонный, растрепанный, неуклюжий, с заранее покорным, телячьим взглядом. Мать его приходила в школу только два раза за все время учебы — оплывшая, мятая, отчетливо пахнущая неблагополучием и пьянством. Учителя шептались, что надо бы позвонить в органы опеки. Но никто никуда не стал звонить. Вадька продолжал учиться — а точнее, тупо сидеть на уроках, рисуя в тетради толстых, кривоногих гномиков. Большинство учителей жалели парня и в журнале напротив его фамилии стояли безликие тройки. Другие же, вроде Ангелины Борисовны, считали, что человеку, неспособному оплатить обед в столовой, делать в школе просто нечего.
— Рылеев, ты меня слышал, или опять уснул?
— Ангелина Борисовна с презрительной улыбкой наблюдала, как Вадик медленно, подволакивая ноги, плетется к доске. Разумеется, он при всем желании не смог бы решить и простенькой химической формулы. Это все понимали, и учительница в том числе. Двигаясь как во сне, Вадик начал вытирать доску, потом так же медленно потянулся за куском мела. По классу то и дело прокатывались смешки — все знали, пока Рылеев у доски, можно не опасаться, что вызовут кого-то из них. А если повезет, потеха продлится до самого звонка.
Венька единственный из всех видел — сейчас Вадиму очень плохо. Сердце пульсировало в нездоровом, рваном ритме, с трудом проталкивая кровь по венам, дыхание было сухим, прерывистым. Рука, держащая кусок мела, едва заметно дрожала. Заболел? Похоже на то. Здоровьем он никогда не отличался, правда, на уроки притаскивался даже больной, с высоченной температурой. Как будто, кто-то хоть раз похвалил его за это.
Венька отвернулся к окну. Муха продолжала стучать в невидимую преграду, отказываясь сдаваться. Такая же бестолочь, как неудачник Рылеев. Муха скоро сдохнет, и он, по всей видимости, тоже. Будет биться о невидимую преграду в собственном, неразвитом мозгу, тщетно пытаясь постичь то, что для других очевидно с рождения. А потом просто упадет, забьется в последней, судорожной пляске мышц и костей, пока не стихнет, уже навсегда.
Жужжание стихло. Муха упала на грязный подоконник.
Класс смеялся. Голос учительницы звенел весельем:
— Рылеев, ты сам-то понял, что написал? Агафьева, иди покажи нашему Вадику, как надо решать, а то он у нас тут до вечера простоит! Рылеев, быстро бери тряпку и убирай свои художества!
Вместо скрипа тряпки по доске раздался звук упавшего тела. Потом изумленный шепоток, сменившийся тревожным учительским голосом:
— Рылеев, ты что? Ребята, быстро, кто-нибудь, сбегайте за медсестрой… Рылеев, ты меня слышишь? Вадим?
Быстро он, однако.
Венька равнодушно смотрел, как Рылеев поднимается с пола и медленно оглядывает класс. Началось — сейчас будет паника, бессмысленные вопросы, беготня…
Вадик сумел его удивить.
Перехватив взгляд единственного человека, который смотрел на него, а не на распростертое на полу тело, он осторожно подошел ближе и присел на край парты. Куда только исчезла былая неловкость!
— Я того… да? — он почесал нестриженный затылок широкой ладонью. В голосе не слышалось страха, только любопытство и чуть-чуть огорчения. Венька щелчком скинул с подоконника мушиный трупик.
— Да, того самого, — он посмотрел на уже бывшего одноклассника почти с одобрением.
— Не страшно?
— Неа… а куда я теперь?
— Вадик смотрел на суетящихся вокруг его тела людей с умильной нежностью.
— Во забегали — а я всегда думал, что как помру, они меня просто тихо вынесут и в машину закинут!
Венька фыркнул:
— Дурак ты, Рылеев! Даже такому как ты положена при уходе своя порция слез и соплей, понятно? Мать-то не жалко?
— Да она со мной намучилась! Поплачет, конечно, один я у нее…
— Вадик поерзал, потом выглянул в окно.
— А где все — ну там, черти, ангелы… или я типа призраком стал? Буду ночью ходить и стучать по стенкам? Степан Сергеич точно поседеет, гы-гы!
Венька подумал, что Степана Сергеича, работающего здесь охранником уже шесть лет, одним четырнадцатилетним идиотом точно не проймешь. И не такого навидался — место для школы выбрали, хуже не придумаешь! Проходной двор с того мира в этот и обратно.
— Нет, Рылеев, призраком быть не твоя работа! Если захочешь, родишься заново, но предупреждаю — лучше чем здесь, тебе вряд ли будет! Пьющий отец, мать умрет, когда тебе исполнится двенадцать, дальше примерно все по здешнему сценарию.
Страница 1 из 3
