Здравствуйте. Меня зовут Ксения. Я обычная питерская домохозяйка тридцати двух лет, у меня есть муж, который сутками пропадает на работе, и два сына, одному четыре года, а другому семь месяцев. Эта история произошла с нами несколько месяцев назад.
Добавить в моё избранное
5 мин, 47 сек 1350
Мы живем в центре, в старом доме, 1900-х годов постройки. На фасаде у нас каменные лилии, а в парадной мозаика в благородных сине-зеленых тонах, лестница широченная, а на окнах фигурные каменные наличники. В квартире потолки четыре с половиной метра и ванна на львиных ногах. А еще гнилые трубы, древняя пожароопасная проводка, дыры в полу и сыплющаяся штукатурка. Как-то раз огромный кусок просвистел в сантиметре от виска Саши, моего старшего сына. В стенах постоянно что-то скребется, а в дымоходах свистят сырые ветра, иногда проскальзывающие в жилые комнаты. И бонусом много стариков в соседях, часто они маразматики.
В тот вечер я и дети валялись на диване и читали Чуковского — про крокодила, который проглотил солнце. За окном лил дождь стеной, капли утопали в привычной осенней хмари где-то в самой темной глубине двора-колодца. Когда мы дошли до строчки «Кто на улицу попал — заблудился и пропал» в дверь нам активно забарабанили. Саша побежал, Митя (младший) пополз, ну и я пошла открывать. Дверь у нас старая, деревянная, без глазка, но мы не боимся — брать у нас нечего. Открываем тоже всем без разбора.
На пороге стояла соседка — бабка, похожая на ворону, привычно грязная и вонючая. У меня давно были большие подозрения, что она сумасшедшая, и я попыталась захлопнуть дверь, но она успела засунуть клюку в щель.
— Не открывайте никому дверь сегодня. Тонька бродит, сегодня семьдесят четыре года, как она от голода умерла вместе с дочкой. Это сестра моя.
— Мама, кто это? — испуганно спросил Саша, разглядывая соседку.
— Вера Павловна из сто четвертой.
— Мама, мне стьяшно. Попьоси ее уйти.
— Вера Павловна, не пугайте ребенка.
— Я уйду, уйду, только дверь никому не открывай, закрой все окна. У Тоньки в блокаду сначала Аська от голода умерла, дочь ее, три годика ей было, а потом она сама, от горя и истощения. Билась над коротким гробом, еле скрутили ее. А потом и ее вынесли, длинный узкий живой скелет. А теперь она ходит по дому каждый год, ищет свою дочь. Не открывайте дверь.
Старуха убрала клюку и, шаркая, пошла по лестнице к себе, наверх. Я со злостью хлопнула дверью — вот старая карга, зачем Сашку напугала? Он же теперь спать не будет. Он у меня нежный и впечатлительный на самом деле.
— Мама, а папа скоро пьидет?
— Не сегодня, дружок, он в ночную, ты забыл?
Саша грустно вздохнул.
— Я буду спать в комнате. Если Тонька пьидет за ним, то я смогу ее отогнать. Возьму большой молоток у папы и пьибью ее.
— Обязательно прибьешь. Беги чистить зубы, и мы еще почитаем.
— Не хочу. У меня было настьёение, а тепей неть.
Саша удалился, топая ножками в шерстяных носочках по щербатому паркету. Мое настроение тоже завалилось куда-то ниже плинтуса после рассказа о коротком и длинном гробиках. Я взяла на руки мелкого и ушла кормить его и укладывать спать. Саша уже улегся на маленьком диванчике рядом с Митиной кроваткой.
Я так вымоталась за день возни с двумя детьми, что уснула совершенно черным снов без всяких сновидений, как только моя голова коснулась подушки.
— Мам?
Я проснулась. Надо мной стоял Саша, весь бледный как привидение.
— Мам, она пьиходила. Чейная, стьясная. Как скеет. Она хочет утащить Митю.
Я сначала перевернулась на другой бок, но Саша потряс меня за плечо.
— Можно нам спать с тобой?
— Да, можно. Я принесу Митю.
Уложив своих птенцов к себе под крылышки, я попыталась уснуть. Но старуха и ее сестра не шли у меня из головы. Мне вспомнились документальные фильмы о блокаде: люди, из последних сил везущие по улице гроб, заметенные снегом улицы, дистрофики с раздувшимися животами, человек, падающий без сил. Здесь умерла прабабушка мужа, надо будет расспросить у них, наверно, они знали и соседскую семью.
Наконец под шум дождя и сопение мальчиков мне удалось задремать. Проснулась я от того, что мне стало душно, как будто кто-то сел на шею и душил жесткими пальцами. Я встала и открыла окно, потом легла обратно, но обратно уснуть не смогла, просто прикрыла глаза. И услышала шорох. Кто-то отодвигал с подоконника мои цветы, открывая фигурную створку окна. На негнущихся ногах я подошла к нему и увидела, как комок тряпья пытается пролезть в узкую щель. Как загипнотизированная, я смотрела, как пальцы, похожие на тонкие ветки, покрытые заскорузлой грязью, открывают окно. Я подумала, что это мне снится, и попыталась ущипнуть себя за руку. Я попыталась закричать, но из горла выскочил только сиплый хрип.
Наконец эта тварь влезла на подоконник. Мне показалось, что в старом, рваном пальто ничего нет, но потом я поняла, что ее тщедушное, худенькое тельце попросту потерялось в одежде. Глаза запали в черные глазницы на личике размером с печеное яблоко. Она издала дикий, утробный вой, слезла на пол и подошла к кровати. Саша проснулся и закричал.
В тот вечер я и дети валялись на диване и читали Чуковского — про крокодила, который проглотил солнце. За окном лил дождь стеной, капли утопали в привычной осенней хмари где-то в самой темной глубине двора-колодца. Когда мы дошли до строчки «Кто на улицу попал — заблудился и пропал» в дверь нам активно забарабанили. Саша побежал, Митя (младший) пополз, ну и я пошла открывать. Дверь у нас старая, деревянная, без глазка, но мы не боимся — брать у нас нечего. Открываем тоже всем без разбора.
На пороге стояла соседка — бабка, похожая на ворону, привычно грязная и вонючая. У меня давно были большие подозрения, что она сумасшедшая, и я попыталась захлопнуть дверь, но она успела засунуть клюку в щель.
— Не открывайте никому дверь сегодня. Тонька бродит, сегодня семьдесят четыре года, как она от голода умерла вместе с дочкой. Это сестра моя.
— Мама, кто это? — испуганно спросил Саша, разглядывая соседку.
— Вера Павловна из сто четвертой.
— Мама, мне стьяшно. Попьоси ее уйти.
— Вера Павловна, не пугайте ребенка.
— Я уйду, уйду, только дверь никому не открывай, закрой все окна. У Тоньки в блокаду сначала Аська от голода умерла, дочь ее, три годика ей было, а потом она сама, от горя и истощения. Билась над коротким гробом, еле скрутили ее. А потом и ее вынесли, длинный узкий живой скелет. А теперь она ходит по дому каждый год, ищет свою дочь. Не открывайте дверь.
Старуха убрала клюку и, шаркая, пошла по лестнице к себе, наверх. Я со злостью хлопнула дверью — вот старая карга, зачем Сашку напугала? Он же теперь спать не будет. Он у меня нежный и впечатлительный на самом деле.
— Мама, а папа скоро пьидет?
— Не сегодня, дружок, он в ночную, ты забыл?
Саша грустно вздохнул.
— Я буду спать в комнате. Если Тонька пьидет за ним, то я смогу ее отогнать. Возьму большой молоток у папы и пьибью ее.
— Обязательно прибьешь. Беги чистить зубы, и мы еще почитаем.
— Не хочу. У меня было настьёение, а тепей неть.
Саша удалился, топая ножками в шерстяных носочках по щербатому паркету. Мое настроение тоже завалилось куда-то ниже плинтуса после рассказа о коротком и длинном гробиках. Я взяла на руки мелкого и ушла кормить его и укладывать спать. Саша уже улегся на маленьком диванчике рядом с Митиной кроваткой.
Я так вымоталась за день возни с двумя детьми, что уснула совершенно черным снов без всяких сновидений, как только моя голова коснулась подушки.
— Мам?
Я проснулась. Надо мной стоял Саша, весь бледный как привидение.
— Мам, она пьиходила. Чейная, стьясная. Как скеет. Она хочет утащить Митю.
Я сначала перевернулась на другой бок, но Саша потряс меня за плечо.
— Можно нам спать с тобой?
— Да, можно. Я принесу Митю.
Уложив своих птенцов к себе под крылышки, я попыталась уснуть. Но старуха и ее сестра не шли у меня из головы. Мне вспомнились документальные фильмы о блокаде: люди, из последних сил везущие по улице гроб, заметенные снегом улицы, дистрофики с раздувшимися животами, человек, падающий без сил. Здесь умерла прабабушка мужа, надо будет расспросить у них, наверно, они знали и соседскую семью.
Наконец под шум дождя и сопение мальчиков мне удалось задремать. Проснулась я от того, что мне стало душно, как будто кто-то сел на шею и душил жесткими пальцами. Я встала и открыла окно, потом легла обратно, но обратно уснуть не смогла, просто прикрыла глаза. И услышала шорох. Кто-то отодвигал с подоконника мои цветы, открывая фигурную створку окна. На негнущихся ногах я подошла к нему и увидела, как комок тряпья пытается пролезть в узкую щель. Как загипнотизированная, я смотрела, как пальцы, похожие на тонкие ветки, покрытые заскорузлой грязью, открывают окно. Я подумала, что это мне снится, и попыталась ущипнуть себя за руку. Я попыталась закричать, но из горла выскочил только сиплый хрип.
Наконец эта тварь влезла на подоконник. Мне показалось, что в старом, рваном пальто ничего нет, но потом я поняла, что ее тщедушное, худенькое тельце попросту потерялось в одежде. Глаза запали в черные глазницы на личике размером с печеное яблоко. Она издала дикий, утробный вой, слезла на пол и подошла к кровати. Саша проснулся и закричал.
Страница 1 из 2
