Неделю назад пятнадцатилетняя Лялька считала себя самым счастливым человеком на Земле. Сегодня она умерла и теперь сидела за стеллажами, отирая спиной штукатурку. Вопреки последнему явственному воспоминанию, по которому ее облачали в застиранную ночную рубашку инфекционной больницы, была на Ляльке незнакомая интенсивно багряная блестящая кофточка, делающая крупнее грудь (что, опять же, неделю назад заставило бы Ляльку пищать от счастья).
Добавить в моё избранное
7 мин, 26 сек 11281
Вместо того, чтобы прятаться, Лялька еще чуть-чуть проползла вперед и широко распахнула глаза. Лучше бы она этого не делала. Потому что пиджак с неприятной женщины сполз, и стал виден обгорелый черный рукав и рука, точнее, обуглившийся до локтя скелет, как у Терминатора. Ляльку вывернуло наизнанку, но промытый в больнице желудок оказался пустым, а звуки она зажала ладонями.
Что-то зацокало сзади и сбоку. Девушка скосилась. Вот этого уж точно не могло быть. Мимо стеллажей бежал маленький — ростом с колли — единорог с молочно блестящей шкурой, хрустальным рогом, торчащим изо лба, и озабоченным выражением на морде. Зверь втянул воздух, препотешно топнул копытцем, но не стал на Ляльку отвлекаться. Простучал по вощеным ступенькам и прыгнул на стол. Мужчина зажег настольную лампу. Шкурка единорожка радужно засияла, лицо женщины сделалось грязно-желтым, а мужчина… Если бы не имя «Ярослав» и не возраст чуть-чуть за тридцать на вид — это был бы Андрюшка, Стрелок. Лялька проглотила горькую слюну. Ей хотелось завыть и в кровь разбить об пол кулаки. Единорог топтался по столешнице, постукивал копытцами. А Лялька пыталась отыскать в облике Ярослава что-то… кожа у него была слишком гладкая — как тонкая резиновая маска: без волосков, пор, морщинок… И женщина. Не ходят с такой раной. Даже если шок. Видимо она, Лялька, на самом деле умерла.
Единорожек заплакал. Крупные слезы падали на сожженное предплечье, и то на глазах обретало плоть. Лялька даже глаза протерла от изумления. Женщину перестало трясти.
— Включить оповещение, Ника? — спросил Ярослав (он ничуть не похож на Андрюшку, ну ни капельки).
Та покрутила взлохмаченной русой головой:
— Выходи. Я знаю, что ты здесь.
— Ни за что не выйду, — прошептала Лялька.
Ее вытянули из укрытия и поставили перед столом. Опустив голову, Лялька водила большим пальцем ноги по щели в полу. Сопротивляться не хотелось. Она устала.
— Зачем ты это сделала? — спросила Ника.
— Ну и пожалуйста.
Ярослав с хрустом надкусил початое яблоко. Единорожек потянулся к фрукту.
— Программа, свободна, — сказал Ярослав. Обнял свою Нику за плечи, доверительно наклоняясь над ней:
— По чести, виноваты оба.
— В чем? — спросила Лялька. Глаза у девушки были серые с желтыми крапинками — очень невинные глаза. Ярослав небрежно вытащил откуда-то из-за спины книгу в потрескавшейся обложке, обугленной по краям. От книги воняло горелым. Под плохо вытертой копотью уцелел клочок фотографии. Ее, Ляльки. Мужчина щелкнул пальцами по медным застежкам книги:
— Извольте, Алина Сергеевна.
Лялька всхлипнула.
— Поздно реветь, — злая Ника общипывала горелые лохмотья рукава, как щипали корпию в девятнадцатом веке — по крайней мере, так Ляльке казалось.
— Своди ее в хранилище, Яр. Пусть посмотрит.
— Не хочу, — девушка заслонилась руками.
— Это не мое. Не знаю.
Ярослав хмыкнул — так похоже на Андрюшку, что Ляльке захотелось сбежать, закрывая уши и глаза руками.
— Твое-твое. Каждый человек — это книга. Или парусник в море. Или свеча. Ноосфера всегда подстраивается под известные образы. Мы видим цвета, а не длину волны…
— Я-ар!
Он примиряющее поднял руки:
— Неважно, как ты видишь это место. Важно, что ты связана со всеми веками и всеми людьми. Объяснить, к чему привел…
— Не-ет, — Лялька топнула ногой. Ноге было холодно и больно.
И убежать не получалось. Она словно прилипла к месту, а сухой спокойный голос перечислял:
— Родители. Отец скончается от инфаркта через день после твоих похорон…
— Неправда. Они меня не любят.
— Любят. Только многие не умеют выразить эту любовь. Но их книги вспыхнули вместе с твоей… Сестра, мучаясь подсознательным чувством вины, кинется в объятия алкоголика. Твой племянник родится уродом… Твой будущий ученик, гениальный музыкант… Ты же собиралась в музыкальный колледж?
Лялька, сглотнув, кивнула.— … так и не сыграет в «Ла Скала» умрет от передоза…
— Зачем! Зачем вы мне это говорите? Разве ваши нотации п-помогут? Разве я не имею права распоряжаться своей жизнью?
— И право, и лево, — усмехнулся Яр. Потер пятернею губы:
— Только вот у нас тоже есть право, точнее даже, скверная привычка: тащить кошку из-под троллейбуса, пусть ей и непременно хочется угодить под колесо.
— Прежде, чем рассуждать о правах, головой научитесь думать.
Лялька посмотрела на Нику с ненавистью:
— Я его люблю!
Женщина хмыкнула.
— В пятнадцать лет это важно, — кивнул Яр.
— Хотя больше напоминает желание иметь новую кофточку. Которой у других нет.
Лялька покраснела. До сих пор она и не представляла, насколько бурно умеют краснеть привидения: заполыхали щеки, уши и даже затылок.
— У меня — не так.
Что-то зацокало сзади и сбоку. Девушка скосилась. Вот этого уж точно не могло быть. Мимо стеллажей бежал маленький — ростом с колли — единорог с молочно блестящей шкурой, хрустальным рогом, торчащим изо лба, и озабоченным выражением на морде. Зверь втянул воздух, препотешно топнул копытцем, но не стал на Ляльку отвлекаться. Простучал по вощеным ступенькам и прыгнул на стол. Мужчина зажег настольную лампу. Шкурка единорожка радужно засияла, лицо женщины сделалось грязно-желтым, а мужчина… Если бы не имя «Ярослав» и не возраст чуть-чуть за тридцать на вид — это был бы Андрюшка, Стрелок. Лялька проглотила горькую слюну. Ей хотелось завыть и в кровь разбить об пол кулаки. Единорог топтался по столешнице, постукивал копытцами. А Лялька пыталась отыскать в облике Ярослава что-то… кожа у него была слишком гладкая — как тонкая резиновая маска: без волосков, пор, морщинок… И женщина. Не ходят с такой раной. Даже если шок. Видимо она, Лялька, на самом деле умерла.
Единорожек заплакал. Крупные слезы падали на сожженное предплечье, и то на глазах обретало плоть. Лялька даже глаза протерла от изумления. Женщину перестало трясти.
— Включить оповещение, Ника? — спросил Ярослав (он ничуть не похож на Андрюшку, ну ни капельки).
Та покрутила взлохмаченной русой головой:
— Выходи. Я знаю, что ты здесь.
— Ни за что не выйду, — прошептала Лялька.
Ее вытянули из укрытия и поставили перед столом. Опустив голову, Лялька водила большим пальцем ноги по щели в полу. Сопротивляться не хотелось. Она устала.
— Зачем ты это сделала? — спросила Ника.
— Ну и пожалуйста.
Ярослав с хрустом надкусил початое яблоко. Единорожек потянулся к фрукту.
— Программа, свободна, — сказал Ярослав. Обнял свою Нику за плечи, доверительно наклоняясь над ней:
— По чести, виноваты оба.
— В чем? — спросила Лялька. Глаза у девушки были серые с желтыми крапинками — очень невинные глаза. Ярослав небрежно вытащил откуда-то из-за спины книгу в потрескавшейся обложке, обугленной по краям. От книги воняло горелым. Под плохо вытертой копотью уцелел клочок фотографии. Ее, Ляльки. Мужчина щелкнул пальцами по медным застежкам книги:
— Извольте, Алина Сергеевна.
Лялька всхлипнула.
— Поздно реветь, — злая Ника общипывала горелые лохмотья рукава, как щипали корпию в девятнадцатом веке — по крайней мере, так Ляльке казалось.
— Своди ее в хранилище, Яр. Пусть посмотрит.
— Не хочу, — девушка заслонилась руками.
— Это не мое. Не знаю.
Ярослав хмыкнул — так похоже на Андрюшку, что Ляльке захотелось сбежать, закрывая уши и глаза руками.
— Твое-твое. Каждый человек — это книга. Или парусник в море. Или свеча. Ноосфера всегда подстраивается под известные образы. Мы видим цвета, а не длину волны…
— Я-ар!
Он примиряющее поднял руки:
— Неважно, как ты видишь это место. Важно, что ты связана со всеми веками и всеми людьми. Объяснить, к чему привел…
— Не-ет, — Лялька топнула ногой. Ноге было холодно и больно.
И убежать не получалось. Она словно прилипла к месту, а сухой спокойный голос перечислял:
— Родители. Отец скончается от инфаркта через день после твоих похорон…
— Неправда. Они меня не любят.
— Любят. Только многие не умеют выразить эту любовь. Но их книги вспыхнули вместе с твоей… Сестра, мучаясь подсознательным чувством вины, кинется в объятия алкоголика. Твой племянник родится уродом… Твой будущий ученик, гениальный музыкант… Ты же собиралась в музыкальный колледж?
Лялька, сглотнув, кивнула.— … так и не сыграет в «Ла Скала» умрет от передоза…
— Зачем! Зачем вы мне это говорите? Разве ваши нотации п-помогут? Разве я не имею права распоряжаться своей жизнью?
— И право, и лево, — усмехнулся Яр. Потер пятернею губы:
— Только вот у нас тоже есть право, точнее даже, скверная привычка: тащить кошку из-под троллейбуса, пусть ей и непременно хочется угодить под колесо.
— Прежде, чем рассуждать о правах, головой научитесь думать.
Лялька посмотрела на Нику с ненавистью:
— Я его люблю!
Женщина хмыкнула.
— В пятнадцать лет это важно, — кивнул Яр.
— Хотя больше напоминает желание иметь новую кофточку. Которой у других нет.
Лялька покраснела. До сих пор она и не представляла, насколько бурно умеют краснеть привидения: заполыхали щеки, уши и даже затылок.
— У меня — не так.
Страница 2 из 3
