Кажется, словно вся напряжённость собралась именно здесь, в этом кабинете, витая серой птицей под сводами потолка. От взмахов её сильных крыльев, он весь покрыт трещинами, такими же кривыми и длинными, как и трещины в моих костях.
Добавить в моё избранное
12 мин, 26 сек 18407
После той аварии с моими ногами происходило что-то совсем неладное. Пролежав несколько удручающих месяцев с закованными в гипс ногами, я всё время надеялась на лучшее. Я только зря тратила время… Доктора обещали, что я поправлюсь и уже скоро буду бегать, а я улыбалась и верила им, потому что другого выбора не было. Ни у меня, ни у них.
Сейчас мы с родителями сидим в кабинете очередного «замечательного специалиста» ожидая, что он скажет нам что-то другое кроме фразы:«Очень тяжёлый случай, боюсь, я не могу вам помочь». Проехав столько стран и не слыша ничего другого, здесь я уже и не надеялась, но родители не сдавались. Мать отчаянно искала всё новые клиники, пичкая меня лживыми словами: «Ты обязательно поправишься». Скорее она говорила это для себя.
Честно, я даже привыкла к своему креслу-каталке. Эдакая железная коробка, с помощью, которой я могу забавлять окружающих, восклицая: «Теперь я буду колесить по миру!» Вот только окружающим было не весело от этой забавной шутки, они все, как один, глядели на меня со слезами в глазах, жалея меня«от всей души» и сетуя на Бога. Как будто от этого мне легче…
— Тяжёлый случай… — доктор проговорил это с той же безысходностью в голосе, что и все остальные, почему-то заставляя меня улыбаться.
«Я знала» — мысленно отмечаю про себя, в голове ставя галочку.
Мать трясущимися руками подносит к красным глазам платок, отец лишь сжимает руки в кулаки, готовясь к ещё одному разочарованию.
— Не говорите так, — очень тихо произносить матушка с нарастающим отчаяньем в голосе.
— Неужели мы объездили столько стран, чтобы всюду слышать одно и то же!
Отец кладёт руку на её трясущееся плечо, оборачивая взгляд ко мне. А я словно не здесь, витаю где-то под потолком на спине у серой птицы, считая трещины. Доктор вновь склоняется над фотографиями с рентгеном моих коленных чашек в привычном молчании. Закрываю глаза, представляя себя в каком-то более весёлом месте: в таком мире, где я ещё могу ходить. С трудом, ох, с трудом…
— Есть шанс, — проговаривает доктор, кажется, так громко, что начинает звенеть в ушах.
Мать с отцом округляют глаза, цепляясь за эти слова, как за последнюю надежду.
— Любые деньги, — произносит отец твёрдо, а я снова вспоминаю как это — ненавидеть себя.
Столько денег впустую… Они могли бы быть счастливы, они могли бы начать новую жизнь, ведь у меня есть брат и он полностью здоров. Они слишком хорошие родители, на чьи плечи свалилась ужасная обуза. И они будут нести её всю свою жизнь, потому что считают, что эти их вина.
Мама расцеловывает меня в обе щеки, оставляя на коже солёные капли и всё повторяет: «Ты отправишься в лучший реабилитационный центр. Там тебе помогут, милая. Слышишь, помогут!» Серая птица сбрасывает меня со своей спины, пролетая сквозь стену, а я не хочу, чтобы она меня оставляла…
Ненавижу реабилитационные центры… Вокруг обстановка, напоминающая морг, только с функцией весёлых медсестёр, заставляющих покойников дёргаться. Одиночные комнаты, что я прозвала «камерами» тоже особого восторга не внушали, а расклеенные воодушевляющими плакатами стены — угнетали. Самым неприятным было отсутствие трещин на потолке — я не знала, чем заниматься в свободное время.
В начале курса меня стали подсаживать на местную пищу и приспосабливать к графику. За мной везде и всюду носились врачи, делая из заботливых нянек. Я всё спрашивала их: «Зачем? Ведь всё без толку…» — а взамен меня записала к психологу. Теперь пришлось слушать монотонные лекции с участием ещё нескольких покойников о том, что мы не вылечимся, если не будем в это верить.
Но я исправно ездила на эти лекции, ведь иногда под потолком мелькали крылья птицы, которая теперь навевала мне странный покой. Эта была синей. Синий — цвет спокойствия, фантазий и смерти. Не чёрный, а именно синий. Иногда я замечала её в движущихся по потолку тенях и радовалась, каждый раз находя в тех местах кривые узоры.
Каждый день ко мне в «камеру» заходили доктора и массировали ноги. Всё это не давало особых результатов, я лишь чувствовала страшную боль, словно затвердевший пластилин пытаются размягчить. Особого проку, как я и ожидала, от этого не было. Но вот, что забавно — мне нравилось там. Здесь меня всюду окружали такие же обиженные судьбой люди, не греющие себя и остальных какими-то выдумками. Но я сейчас говорю только о нашем крыле, как мы любили его называть — крыло колясников. Здесь было ещё несколько корпусов, но в моём положении«гулять» по ним особо нет желания.
Один из корпусов как раз был виден из окна моей комнаты, куда я часто заглядывала в надежде увидеть что-то новенькое. Я проводила много времени, наблюдая за шелестом листьев на ветру, тщетно ища свою пернатую подругу между тенями. И хоть птицы были лишь частью моего воображения, я не могла существовать без них. Птица — какой бы она ни была — стала частью моей мечты, стала тем, кем я себя представляла.
Сейчас мы с родителями сидим в кабинете очередного «замечательного специалиста» ожидая, что он скажет нам что-то другое кроме фразы:«Очень тяжёлый случай, боюсь, я не могу вам помочь». Проехав столько стран и не слыша ничего другого, здесь я уже и не надеялась, но родители не сдавались. Мать отчаянно искала всё новые клиники, пичкая меня лживыми словами: «Ты обязательно поправишься». Скорее она говорила это для себя.
Честно, я даже привыкла к своему креслу-каталке. Эдакая железная коробка, с помощью, которой я могу забавлять окружающих, восклицая: «Теперь я буду колесить по миру!» Вот только окружающим было не весело от этой забавной шутки, они все, как один, глядели на меня со слезами в глазах, жалея меня«от всей души» и сетуя на Бога. Как будто от этого мне легче…
— Тяжёлый случай… — доктор проговорил это с той же безысходностью в голосе, что и все остальные, почему-то заставляя меня улыбаться.
«Я знала» — мысленно отмечаю про себя, в голове ставя галочку.
Мать трясущимися руками подносит к красным глазам платок, отец лишь сжимает руки в кулаки, готовясь к ещё одному разочарованию.
— Не говорите так, — очень тихо произносить матушка с нарастающим отчаяньем в голосе.
— Неужели мы объездили столько стран, чтобы всюду слышать одно и то же!
Отец кладёт руку на её трясущееся плечо, оборачивая взгляд ко мне. А я словно не здесь, витаю где-то под потолком на спине у серой птицы, считая трещины. Доктор вновь склоняется над фотографиями с рентгеном моих коленных чашек в привычном молчании. Закрываю глаза, представляя себя в каком-то более весёлом месте: в таком мире, где я ещё могу ходить. С трудом, ох, с трудом…
— Есть шанс, — проговаривает доктор, кажется, так громко, что начинает звенеть в ушах.
Мать с отцом округляют глаза, цепляясь за эти слова, как за последнюю надежду.
— Любые деньги, — произносит отец твёрдо, а я снова вспоминаю как это — ненавидеть себя.
Столько денег впустую… Они могли бы быть счастливы, они могли бы начать новую жизнь, ведь у меня есть брат и он полностью здоров. Они слишком хорошие родители, на чьи плечи свалилась ужасная обуза. И они будут нести её всю свою жизнь, потому что считают, что эти их вина.
Мама расцеловывает меня в обе щеки, оставляя на коже солёные капли и всё повторяет: «Ты отправишься в лучший реабилитационный центр. Там тебе помогут, милая. Слышишь, помогут!» Серая птица сбрасывает меня со своей спины, пролетая сквозь стену, а я не хочу, чтобы она меня оставляла…
Ненавижу реабилитационные центры… Вокруг обстановка, напоминающая морг, только с функцией весёлых медсестёр, заставляющих покойников дёргаться. Одиночные комнаты, что я прозвала «камерами» тоже особого восторга не внушали, а расклеенные воодушевляющими плакатами стены — угнетали. Самым неприятным было отсутствие трещин на потолке — я не знала, чем заниматься в свободное время.
В начале курса меня стали подсаживать на местную пищу и приспосабливать к графику. За мной везде и всюду носились врачи, делая из заботливых нянек. Я всё спрашивала их: «Зачем? Ведь всё без толку…» — а взамен меня записала к психологу. Теперь пришлось слушать монотонные лекции с участием ещё нескольких покойников о том, что мы не вылечимся, если не будем в это верить.
Но я исправно ездила на эти лекции, ведь иногда под потолком мелькали крылья птицы, которая теперь навевала мне странный покой. Эта была синей. Синий — цвет спокойствия, фантазий и смерти. Не чёрный, а именно синий. Иногда я замечала её в движущихся по потолку тенях и радовалась, каждый раз находя в тех местах кривые узоры.
Каждый день ко мне в «камеру» заходили доктора и массировали ноги. Всё это не давало особых результатов, я лишь чувствовала страшную боль, словно затвердевший пластилин пытаются размягчить. Особого проку, как я и ожидала, от этого не было. Но вот, что забавно — мне нравилось там. Здесь меня всюду окружали такие же обиженные судьбой люди, не греющие себя и остальных какими-то выдумками. Но я сейчас говорю только о нашем крыле, как мы любили его называть — крыло колясников. Здесь было ещё несколько корпусов, но в моём положении«гулять» по ним особо нет желания.
Один из корпусов как раз был виден из окна моей комнаты, куда я часто заглядывала в надежде увидеть что-то новенькое. Я проводила много времени, наблюдая за шелестом листьев на ветру, тщетно ища свою пернатую подругу между тенями. И хоть птицы были лишь частью моего воображения, я не могла существовать без них. Птица — какой бы она ни была — стала частью моей мечты, стала тем, кем я себя представляла.
Страница 1 из 4
