Кажется, словно вся напряжённость собралась именно здесь, в этом кабинете, витая серой птицей под сводами потолка. От взмахов её сильных крыльев, он весь покрыт трещинами, такими же кривыми и длинными, как и трещины в моих костях.
Добавить в моё избранное
12 мин, 26 сек 18408
Ведь для того, чтобы летать, ноги не так важны.
Закрывая глаза и погружаясь во тьму, я летала, продолжая видеть мир перед глазами, но мир другой… Мой мир. Пока ты летишь — ты не думаешь о том, где будешь приземляться. Но крылья тоже болят, болят почти ощутимо. Падая камнем на землю, я вздрагивала, открывая глаза от того, что чувствовала судорожную пульсацию в ногах. Просто боль, боль, тянущая меня на землю. Она словно цепь — не даёт мне взлететь. Но, может, это и к лучшему?
Я, к слову, никогда не умела делать птичек из бумаги и всё что получалось — это самолётики. Летали они, правда, не важно, напоминая подбитые бомбардировщики — напоминая меня… Но это не мешало мне открывать окно и пускать их вниз, наблюдая, как ветер подхватывает лёгкую бумагу, унося за собой. Вот и сейчас, я, наверное, уже в шестой раз выпускаю очередной самолёт, всё так же восторженно наблюдая за его полётом, словно впервые. Ветер неожиданно поворачивает его совсем в другую сторону — на противоположное крыло, прямо в раскрытое окошко.
Мне хочется вскочить, заглянуть, перевесившись с подоконника, к кому он попал, но я лишь дёргаю резко головой, от чего шея слегка начинает болеть. Из открытого окна напротив высовывается чья-то рука, держащая мой самолёт, а после светловолосая голова с удивлённым лицом. Издалека я не так хорошо различаю черты, но это точно девушка, примерно моего возраста.
Она приветливо машет мне рукой, сразу же исчезая. Не успела я и моргнуть, как она вновь появилась с ручкой в руке. Самолётик мягко спланировал обратно ко мне. Подъехав к нему на коляске, я прочла несколько строк, выведенных торопливым почерком на крылышке самолётика: «Привет, я Саманта. Будем дружить?».
Самолётик стал нашим гонцом, передающим короткие послания, от одного окна к другому. Бывало, что его уносило ветром куда-то в сторону и он запутывался в ветвях ближайшего дерева. Медсёстры удивлялись, на что у меня уходит столько чистой бумаги и выдавали её строго по несколько листков в день. Но даже этого нам с лихвой хватало.
Про Саманту я знала немного. Во-первых, она была сердечником и готовилась к очень трудной операции. Во-вторых, ей нельзя было много напрягаться и выходить из своей комнаты, так что в гости к друг другу мы прийти не могли. И в-третьих, она не знала, что я не могу ходить…
У нас было довольно странное общение — мы почти не знали друг друга и обменивались довольно нейтральными сообщениями, вроде: «А что сегодня у тебя было на обед?» Она часто строчила мелким почерком на листке всякие забавные истории из её жизни, которые я любила перечитывать перед сном. Помнится, мы всегда сидели до позднего вечера, пока доктора насильно не затаскивали нас в кровати. Ей наше«общение» давалось с трудом. Часто когда она ловила самолёт, то резко хваталась за сердце, он внезапной боли. В такие моменты мне тоже бывало больно от мысли, что она делает усилие над собой ради меня… Она отпускала руку, пошатываясь, но всё равно продолжая«говорить» со мной. И улыбалась. Всегда.
Она была единственным улыбчивым человеком в этом месте, не считая плакатов. И, наверное, самой живой среди покойников. Я действительно очень переживала за неё и желала, чтобы она поправилась.
Что касается меня, на мне пробовали различные методы, доходя даже до иглотерапии, которая частично даже помогала. Вкупе с массажами и медикаментами это давало результаты, незначительные, но реальные. Я могла немного шевелить пальцами, всё равно морщась от боли. В какое-то время меня оставили в покое, говорили, что хотят испробовать какой-то аппарат, но я ещё не готова. Я ждала, ведь не было куда-торопится…
«Ты никогда не говорила мне, чем болеешь. Расскажи» — я знала, что когда-то она задаст этот вопрос.
«Я попала в аварию и сломала ноги, доктора думали, что это простой перелом, но потом обнаружились осложнения. Кость срослась неправильно и пришлось ломать повторно. Они что-то задели тогда и теперь почти нет надежды, что я смогу ходить» — отправился в полёт такой ответ.
Она ловко поймала самолётик. Читая написанное, Саманта вновь ухватилась за сердце, а я поздно вспомнила, что ей нельзя нервничать. Не мигая, я наблюдала за каждым её движением, почти не дыша, ждала, когда ей станет легче.
«Неужели надежды совсем нет? Но ведь ты проходишь все процедуры, тебе должно становиться лучше» — пока я читала, в голове будто звучал её голос, хоть я никогда не слышала какой он.
«Пожалуйста, не переживай за меня, у тебя ведь слабое сердце, да и я знала, отправляясь сюда, что ничего не изменится. Прости, что заставила тебя нервничать, думаю, нам хватит на сегодня. Потому что если с тобой что-то случится из-за этой переписки, я себе не прощу» — я отправила ей ответ, надеясь, что его унесёт ветром. Впрочем, что случилось с самолётиком, я не видела, сразу закрыв окно и завесив его занавеской.
На следующий день шёл сильный дождь и мы не могли обмениваться сообщениями.
Закрывая глаза и погружаясь во тьму, я летала, продолжая видеть мир перед глазами, но мир другой… Мой мир. Пока ты летишь — ты не думаешь о том, где будешь приземляться. Но крылья тоже болят, болят почти ощутимо. Падая камнем на землю, я вздрагивала, открывая глаза от того, что чувствовала судорожную пульсацию в ногах. Просто боль, боль, тянущая меня на землю. Она словно цепь — не даёт мне взлететь. Но, может, это и к лучшему?
Я, к слову, никогда не умела делать птичек из бумаги и всё что получалось — это самолётики. Летали они, правда, не важно, напоминая подбитые бомбардировщики — напоминая меня… Но это не мешало мне открывать окно и пускать их вниз, наблюдая, как ветер подхватывает лёгкую бумагу, унося за собой. Вот и сейчас, я, наверное, уже в шестой раз выпускаю очередной самолёт, всё так же восторженно наблюдая за его полётом, словно впервые. Ветер неожиданно поворачивает его совсем в другую сторону — на противоположное крыло, прямо в раскрытое окошко.
Мне хочется вскочить, заглянуть, перевесившись с подоконника, к кому он попал, но я лишь дёргаю резко головой, от чего шея слегка начинает болеть. Из открытого окна напротив высовывается чья-то рука, держащая мой самолёт, а после светловолосая голова с удивлённым лицом. Издалека я не так хорошо различаю черты, но это точно девушка, примерно моего возраста.
Она приветливо машет мне рукой, сразу же исчезая. Не успела я и моргнуть, как она вновь появилась с ручкой в руке. Самолётик мягко спланировал обратно ко мне. Подъехав к нему на коляске, я прочла несколько строк, выведенных торопливым почерком на крылышке самолётика: «Привет, я Саманта. Будем дружить?».
Самолётик стал нашим гонцом, передающим короткие послания, от одного окна к другому. Бывало, что его уносило ветром куда-то в сторону и он запутывался в ветвях ближайшего дерева. Медсёстры удивлялись, на что у меня уходит столько чистой бумаги и выдавали её строго по несколько листков в день. Но даже этого нам с лихвой хватало.
Про Саманту я знала немного. Во-первых, она была сердечником и готовилась к очень трудной операции. Во-вторых, ей нельзя было много напрягаться и выходить из своей комнаты, так что в гости к друг другу мы прийти не могли. И в-третьих, она не знала, что я не могу ходить…
У нас было довольно странное общение — мы почти не знали друг друга и обменивались довольно нейтральными сообщениями, вроде: «А что сегодня у тебя было на обед?» Она часто строчила мелким почерком на листке всякие забавные истории из её жизни, которые я любила перечитывать перед сном. Помнится, мы всегда сидели до позднего вечера, пока доктора насильно не затаскивали нас в кровати. Ей наше«общение» давалось с трудом. Часто когда она ловила самолёт, то резко хваталась за сердце, он внезапной боли. В такие моменты мне тоже бывало больно от мысли, что она делает усилие над собой ради меня… Она отпускала руку, пошатываясь, но всё равно продолжая«говорить» со мной. И улыбалась. Всегда.
Она была единственным улыбчивым человеком в этом месте, не считая плакатов. И, наверное, самой живой среди покойников. Я действительно очень переживала за неё и желала, чтобы она поправилась.
Что касается меня, на мне пробовали различные методы, доходя даже до иглотерапии, которая частично даже помогала. Вкупе с массажами и медикаментами это давало результаты, незначительные, но реальные. Я могла немного шевелить пальцами, всё равно морщась от боли. В какое-то время меня оставили в покое, говорили, что хотят испробовать какой-то аппарат, но я ещё не готова. Я ждала, ведь не было куда-торопится…
«Ты никогда не говорила мне, чем болеешь. Расскажи» — я знала, что когда-то она задаст этот вопрос.
«Я попала в аварию и сломала ноги, доктора думали, что это простой перелом, но потом обнаружились осложнения. Кость срослась неправильно и пришлось ломать повторно. Они что-то задели тогда и теперь почти нет надежды, что я смогу ходить» — отправился в полёт такой ответ.
Она ловко поймала самолётик. Читая написанное, Саманта вновь ухватилась за сердце, а я поздно вспомнила, что ей нельзя нервничать. Не мигая, я наблюдала за каждым её движением, почти не дыша, ждала, когда ей станет легче.
«Неужели надежды совсем нет? Но ведь ты проходишь все процедуры, тебе должно становиться лучше» — пока я читала, в голове будто звучал её голос, хоть я никогда не слышала какой он.
«Пожалуйста, не переживай за меня, у тебя ведь слабое сердце, да и я знала, отправляясь сюда, что ничего не изменится. Прости, что заставила тебя нервничать, думаю, нам хватит на сегодня. Потому что если с тобой что-то случится из-за этой переписки, я себе не прощу» — я отправила ей ответ, надеясь, что его унесёт ветром. Впрочем, что случилось с самолётиком, я не видела, сразу закрыв окно и завесив его занавеской.
На следующий день шёл сильный дождь и мы не могли обмениваться сообщениями.
Страница 2 из 4
