Итак, летом 1986 года мне было 16 лет, и я готовился перейти в выпускной класс. Это было последнее безмятежное лето, в следующем году мне предстояли выпускные экзамены, поступление в институт и сопряжённые с этим хлопоты и суета. Так вышло, что с планировавшейся поездкой на море пришлось ждать до августа — раньше отпуска маме не давали. Поэтому на семейном совете было решено отправить меня в деревню.
Добавить в моё избранное
8 мин, 40 сек 14361
А дед, тем временем, пригласил меня в избу, отдохнуть и чаю выпить перед дорогой. Он пообещал подробно объяснить, как мне добраться до дома.
Чай у деда был вкусный, с земляничными и смородиновыми листьями. Отчётливо помню, что его вкус становился всё ярче с каждым глотком, как иногда бывает во сне. В избе было просторно и очень чисто. В уголке на топчане лежали детские игрушки — деревянная лошадка на колёсиках, потёртый медведь без одной лапы и тряпичная кукла. У печки сушились пучки укропа и петрушки — такие же запасы на зиму делала тётка. На стене висела большая черно-белая фотография смеющейся девочки лет шести в узорчатом платке.
Поймав мой взгляд, дед кивнул на фотографию:
— Внучка моя, Глашенькой зовут. Приболела вот, родители её в город повезли, к доктору.
Я улыбнулся ему и пожелал Глашеньке выздоровления.
Горячее питьё успокаивало. Я почти совсем забыл про взбесившийся компас и про странный тихий лес. Тянуло в сон. Дед сидел напротив меня и то и дело бросал взгляд на окно, занавешенное выгоревшей шторкой.
Кажется, я задремал. Из забытья меня вырвало тревожное воронье карканье, становившееся всё громче. Откуда-то отчётливо тянуло гарью. Дед стоял у окна, привалившись к стене. Я окликнул его:
— Дедушка, что случилось? Гарью пахнет, чувствуете?
Дед медленно повернул ко мне голову и проговорил:
— И опять не успели… И ты не успел, парнишка. Жаль-то как… Но что ж теперь поделаешь.
Он развернулся, открыл дверь и вышел вон из избы. Изрядно напуганный, я поспешил следом.
Над деревней метались, истошно крича, вороны. В глазах тут же защипало от дыма, которым была окутана поляна. Сквозь вороньи крики слышался треск горящих деревьев. Вся деревня, столпившись, смотрела, как к домам всё ближе подбирается огонь. Лесной пожар окружил поляну и подбирался к стоящим на самой окраине домам. А люди просто стояли и смотрели на него с какой-то жуткой покорностью на лицах — я никогда больше не видел такого. А потом случилось что-то совсем невообразимое. Все, как один, поселяне развернулись и пошли навстречу огню. Один за другим они исчезали в дыму. Без единого крика, молча. Я, кажется, что-то кричал им, говорил, что надо прыгнуть в пруд, если такой есть, забраться в подпол, сделать хоть что-нибудь, но спастись! Но они будто не слышали меня.
Последним шёл дед. Огонь тем временем охватил окраинные дома. Уже почти дойдя до одной из горящих изб он обернулся ко мне, покачал головой и крикнул:
— Прости, парнишка. Снова мы забыли про пожар. Каждый год забываем. И тебя вот подвели. Прости нас, бога ради…
И он шагнул в огонь.
Я остался совсем один посреди пылающей деревни. Я задыхался от дыма и ничего не видел, глаза слезились. Я упал на землю, закрыл голову руками и расплакался. А надо мной выло пламя… Я кричал до тех пор, пока не почувствовал, что мне больше нечем дышать и не лишился чувств.
Когда я пришёл в себя, было раннее утро. Я лежал на влажной от росы траве, где-то рядом стрекотал кузнечик. Я глубоко вдохнул свежий, чистый и прохладный воздух. Глаза открывать было по-прежнему страшно. В памяти всплыла горящая деревня и люди, уходящие в пламя. Осторожно приоткрыв один глаз, я с удивлением не обнаружил вокруг себя ни одного следа недавнего пожара. Однако деревни на поляне тоже не было. Сосны, ели и редкие берёзы зеленели летней листвой, трава была высотой мне по колено. Присмотревшись, я сумел различить тут и там прячущиеся в траве остатки фундаментов, а пройдясь по поляне, несколько раз спотыкался, попадая в провалы бывших погребов, давно заваленные и заросшие.
Больше всего мне захотелось убраться оттуда, что я и сделал, даже не попытавшись найти свой компас и карту.
Через полчаса блужданий по лесу я вышел на дорогу, по которой, на моё счастье, ехал «Жигулёнок» какого-то дачника. Тот, оглядев меня, трясущегося и бледного, с ног до головы и выслушав мой рассказ о том, как я заблудился в лесу (пожар я счёл разумным не упоминать), предложил отвезти меня прямо в мою деревню.
Дома меня ждала издёрганная бессонной ночью тётка и собравшиеся на мои поиски соседи. Оценив обстановку, соседка баба Глаша уволокла дачника к себе в избу кормить завтраком и поить свежим молоком, предоставив тётке заниматься мной.
Однако, когда я, завернувшись в одеяло, попытался рассказать, что со мной произошло, я снова разревелся, как маленький, и тёте пришлось отпаивать меня валерьянкой. Только через пару часов я смог нормально говорить. Тётя Шура молча выслушала мой сбивчивый рассказ. Потом встала, налила себе и мне домашней рябиновой настойки, выпила и сказала:
— Вот ты меня знаешь, я атеистка и скептик тот ещё. Но и ты парень разумный и рассудительный, да и с головой у тебя никогда проблем не было.
Она отставила рюмку, провела ладонью по лицу, вздохнула и продолжила:
— Видишь ли…
Чай у деда был вкусный, с земляничными и смородиновыми листьями. Отчётливо помню, что его вкус становился всё ярче с каждым глотком, как иногда бывает во сне. В избе было просторно и очень чисто. В уголке на топчане лежали детские игрушки — деревянная лошадка на колёсиках, потёртый медведь без одной лапы и тряпичная кукла. У печки сушились пучки укропа и петрушки — такие же запасы на зиму делала тётка. На стене висела большая черно-белая фотография смеющейся девочки лет шести в узорчатом платке.
Поймав мой взгляд, дед кивнул на фотографию:
— Внучка моя, Глашенькой зовут. Приболела вот, родители её в город повезли, к доктору.
Я улыбнулся ему и пожелал Глашеньке выздоровления.
Горячее питьё успокаивало. Я почти совсем забыл про взбесившийся компас и про странный тихий лес. Тянуло в сон. Дед сидел напротив меня и то и дело бросал взгляд на окно, занавешенное выгоревшей шторкой.
Кажется, я задремал. Из забытья меня вырвало тревожное воронье карканье, становившееся всё громче. Откуда-то отчётливо тянуло гарью. Дед стоял у окна, привалившись к стене. Я окликнул его:
— Дедушка, что случилось? Гарью пахнет, чувствуете?
Дед медленно повернул ко мне голову и проговорил:
— И опять не успели… И ты не успел, парнишка. Жаль-то как… Но что ж теперь поделаешь.
Он развернулся, открыл дверь и вышел вон из избы. Изрядно напуганный, я поспешил следом.
Над деревней метались, истошно крича, вороны. В глазах тут же защипало от дыма, которым была окутана поляна. Сквозь вороньи крики слышался треск горящих деревьев. Вся деревня, столпившись, смотрела, как к домам всё ближе подбирается огонь. Лесной пожар окружил поляну и подбирался к стоящим на самой окраине домам. А люди просто стояли и смотрели на него с какой-то жуткой покорностью на лицах — я никогда больше не видел такого. А потом случилось что-то совсем невообразимое. Все, как один, поселяне развернулись и пошли навстречу огню. Один за другим они исчезали в дыму. Без единого крика, молча. Я, кажется, что-то кричал им, говорил, что надо прыгнуть в пруд, если такой есть, забраться в подпол, сделать хоть что-нибудь, но спастись! Но они будто не слышали меня.
Последним шёл дед. Огонь тем временем охватил окраинные дома. Уже почти дойдя до одной из горящих изб он обернулся ко мне, покачал головой и крикнул:
— Прости, парнишка. Снова мы забыли про пожар. Каждый год забываем. И тебя вот подвели. Прости нас, бога ради…
И он шагнул в огонь.
Я остался совсем один посреди пылающей деревни. Я задыхался от дыма и ничего не видел, глаза слезились. Я упал на землю, закрыл голову руками и расплакался. А надо мной выло пламя… Я кричал до тех пор, пока не почувствовал, что мне больше нечем дышать и не лишился чувств.
Когда я пришёл в себя, было раннее утро. Я лежал на влажной от росы траве, где-то рядом стрекотал кузнечик. Я глубоко вдохнул свежий, чистый и прохладный воздух. Глаза открывать было по-прежнему страшно. В памяти всплыла горящая деревня и люди, уходящие в пламя. Осторожно приоткрыв один глаз, я с удивлением не обнаружил вокруг себя ни одного следа недавнего пожара. Однако деревни на поляне тоже не было. Сосны, ели и редкие берёзы зеленели летней листвой, трава была высотой мне по колено. Присмотревшись, я сумел различить тут и там прячущиеся в траве остатки фундаментов, а пройдясь по поляне, несколько раз спотыкался, попадая в провалы бывших погребов, давно заваленные и заросшие.
Больше всего мне захотелось убраться оттуда, что я и сделал, даже не попытавшись найти свой компас и карту.
Через полчаса блужданий по лесу я вышел на дорогу, по которой, на моё счастье, ехал «Жигулёнок» какого-то дачника. Тот, оглядев меня, трясущегося и бледного, с ног до головы и выслушав мой рассказ о том, как я заблудился в лесу (пожар я счёл разумным не упоминать), предложил отвезти меня прямо в мою деревню.
Дома меня ждала издёрганная бессонной ночью тётка и собравшиеся на мои поиски соседи. Оценив обстановку, соседка баба Глаша уволокла дачника к себе в избу кормить завтраком и поить свежим молоком, предоставив тётке заниматься мной.
Однако, когда я, завернувшись в одеяло, попытался рассказать, что со мной произошло, я снова разревелся, как маленький, и тёте пришлось отпаивать меня валерьянкой. Только через пару часов я смог нормально говорить. Тётя Шура молча выслушала мой сбивчивый рассказ. Потом встала, налила себе и мне домашней рябиновой настойки, выпила и сказала:
— Вот ты меня знаешь, я атеистка и скептик тот ещё. Но и ты парень разумный и рассудительный, да и с головой у тебя никогда проблем не было.
Она отставила рюмку, провела ладонью по лицу, вздохнула и продолжила:
— Видишь ли…
Страница 2 из 3
